О чем шепчет лес

      — Ало, Земля-Маша, приём!       Плеск холодной воды развеяли кошмарный сон. Маша открыла глаза и тут же их зажмурила — так ярко светило летнее полуденное солнце. Будто и не было всего этого. Будто на календаре снова июль, а впереди — целое лето, полное приключений и неизведанных тайн глухого уральского села.       — Голову напекло, — сочувствующе хмыкнул Лёня. — А вот если бы панамку надела…       — Как у тебя? — фыркнула Маша, указывая на огромную соломенную шляпу с торчащими из неё перьями. — Нет уж, спасибо. Ты её что, с Попандопуло сорвал?       — Зато она от солнца защищает, — обиженно натянул шляпу до самых глаз Лёня под перекрестный смех друзей.       Маша покачала головой и взглянула в сторону Динары, одиноко стоящей на берегу. Её смуглые ноги омывали воды кристально-чистого озера, а в чёрных волосах запутались лучи солнца. Словно полуденница, словно видение, она молча стояла и смотрела на противоположный берег. Маша невольно вспомнила своё видение и лже-Динару, которая звала её с другого берега, ещё тогда, казалось, целую жизнь назад.       С той ночной вылазки в лес Динара странно притихла. Хотя, для Маши это вовсе не было странным: она поняла, что её подруга пропала, сгинула ещё до того, как Женя вернулся. Возможно, она сгинула тогда, когда впервые увидела его.       — Разлилась речка синяя, — пробормотала Маша, беря подругу за руку и рассеянно глядя, как блики играют на изломанной глади воды.       Стояли и молчали. Маша не хотела на неё смотреть. Не хотела думать о том, что рука Динары холодна, как лёд, а взгляд неподвижен, словно у куклы.       — Скучаем, девчат? — послышался ехидный голос Кирилла.       Он вклинился между ними, обняв их обеих, и потащил к воде, на ходу срывая майку.       — Ай, не надо! — начала было Маша, но договорить не успела, потому что тут же оказалась по горло в воде…       …и зажата в объятиях трясущегося от смеха Кирилла, уверенно дрейфующего на поверхности воды. Динара обмякла в его руках, словно кукла.       — Она утонет сейчас! — возмутилась Маша, вырываясь.       От неожиданности Кирилл выпустил подругу, испуганно заглянув Динаре в лицо. Неподвижное, равнодушное, пустое.       — Теперь заметил? — хмуро спросила Маша. — Она как будто неживая! Мне кажется…       — Мне кажется, кто-то просто всю ночь бегал по кустам с Женей, — перебил её Кирилл, рассмеявшись. — Теперь вот носом клюёт.       — Ты либо тупой, либо… — Маша устало вздохнула. Спорить никаких сил не было.       — …либо тупой, — закончил за неё стоявший неподалеку Марк.       Сам он стоял по пояс в воде, со своей сияющей белой кожей и глазами, на дне которых притаилась вечная зелень уральских лесов. Его улыбка была такой же уставшей — кому, как не ему понимать Машу?       — Ты у меня сейчас договоришься, Марк! — надвинулся на него Кирилл.       — И что ты сделаешь? Морду набьёшь? — скрестил руки на груди Марк, казавшийся таким маленьким и щуплым на фоне бывшего друга. — Это твой метод ведения дискуссий?       — Это сказал человек, который вмазал Жене так, что в лесу от тебя спрятался? — усмехнулся Кирилл. — Может, Маша права насчет странного поведения Женьки и Динары. Но тогда ей стоит обвинять в этом тебя!       Он бесцеремонно ткнул Марка пальцем в грудь, однако тот и бровью не повёл. Динара тихо выскользнула из его объятий и камнем пошла на дно, не оставив и кругов на воде…       — Идиоты! — зарычала Маша, но парни как будто не слушали её.       Набрав в рот побольше воздуха, Маша зажала нос — и прямиком в холодные объятия воды.       Мгла обступила её со всех сторон, уютная, словно материнская утроба. Ни верха, ни низа, ни солнца, ни луны. Вода — и ничего, кроме неё. Невесомая, невидимая, Маша застыла, словно призрачное видение, чувствуя, как её уставший разум становится размером с это озеро, и так ей было спокойно, словно кто-то взял и забрал все её страхи.       Тихо. Прохладно. Легко. Зачем нужен верхний мир с его слепящим солнцем и громкими голосами? Так тут хорошо. Словно дома.       Она вернулась домой.       Прикосновение холодной руки вывело её из транса. Она тут не просто так. Она здесь, чтобы спасти Динару. Маша лихорадочно вцепилась в подругу, потянув её вверх. Но тело её будто налилось свинцом, а ноги-руки совсем не слушались. На секунду блеснул луч солнца — и снова тьма, и снова бездна тянет к ней свои бесплотные руки.       Нет.       Маша собрала всю свою волю в кулак. Вспомнила о своих страхах, истериках, слезах. Вспомнила, мысленно собрала их в мешок и убрала куда-то на самые задворки разума. Она не отдаст Динару ему.       Сжала покрепче подругу и принялась усердно работать ногами. Нечто на дне цепляло её, тянуло вниз, хватало её подругу. Легкие разрывало от нехватки воздуха, тело казалось ватным, на по кончикам пальцев побежали мурашки. Маша уже не знала, увидит ли она снова белый свет, но решила, что живой ему не дастся.       И Динару ему не даст.       Раздался издевательский смех. Он гулял эхом, то слева, то справа, то невыносимо тихо, на грани наваждения, то оглушительно громко. Продвинулась ли Маша хоть на миллиметр? Быть может, она вот уже пять минут беспомощно болтается в воде, застыв между дном и поверхностью?       Короткие проблеск решимости уступил место отчаянию. Динара казалась тяжелой, будто весила несколько тонн.       Выпустить её? Или погибнуть обеим?       Маша лишь крепче сжала подругу. Это не её мысли. Это не её голос звучит где-то внутри, вкрадчивый, ехидный, издевающийся над ней.       Выпустить её?       Выпустить её?       Выпустить её?       Мысли покидали её одну за другой, но руки продолжали сжимать талию подруги. Так она и застыла — прижимая Динару к себе, словно мать ребёнка.       Ночь. Тусклые звёзды и Луна. Одна, страшно. Где бабушка? Открыть дверь, выбежать во двор — а там ещё страшнее. Кто-то ходит, кто-то воет, кто-то гремит цепями. И тьме нет конца.       — Прогони её!       Крик разгоняет тишину. Стоило ли кричать? Он заметит. А вдруг уже заметил?       — Зажги лучину и громко скажи: гори, гори ясно, чтобы не погасло. И тьма отступит. Главное — чтобы сердце твоё, Маша, горело вместе с ней. Если сердце твоё горит, то никакая тьма не страшна.       Бабушка! Теперь не так страшно. Теперь можно громко петь вместе с ней, глядя на теплое пламя лучины, словно Василиса, держащая горящий череп лошади перед страшной избой Бабы Яги.       — Гори, гори ясно, чтобы не погасло!       — …глянь на небо — птички летят, колокольчики звенят, — то ли сказала, то ли подумала Маша, чувствуя, как силы окончательно покидают её. — Гляди — не воронь, беги, как огонь.       И тьма расступилась, как и сказала бабушка. Бездна выпустила Машу, выкинула её во внешний мир, будто та и правда зажглась лучиной. Девушка лихорадочно вдохнула, жмурясь от яркого света. Волосы прилипли к лицу, тело колотило крупной дрожью. Зато Динара была вместе с ней, спящая и неподвижная, но живая. Пошатываясь, Маша потащила подругу к берегу, задыхаясь и не веря своей удачи. Камнем упала вниз и заснула прямо на траве, продолжая сжимать подругу в объятиях. Дремота была тихой и приятной, в ней не было ни кошмаров, ни пугающей пустоты. И сквозь бело-зелёную наволоку она чувствовала тёплые руки Марка, гладящие её по спине.       Гори, гори ясно.       Маша проснулась на удивление отдохнувшей. Ощущение страха куда-то пропало, осталось какое-то странное равнодушие и готовность ко всему — будь, что будет. Динары рядом не было. Небо было черным-черно, но, несмотря на это, она прекрасно видела окружающую обстановку.       Потянувшись, она встала и направилась в сторону своего дома. Отдых отдыхом, а с бабушкой надо поговорить обо всём этом. Только она её поймёт — даже не Марк. Марк… Она поёжилась. Он был тихим, хрупким на вид, пропащим алкоголиком с таким же алкоголиком-отцом, но что-то в нём её пугало. Что-то сквозило потустороннее в его тихих шагах, скользящих движениях и робкой улыбке. И в глазах, в зелени которых она тонула. В глазах, зелёных, как лес, которому он безраздельно принадлежал.       А вот и он, бредёт одиноко по дороге, ведущей в лес, с бутылкой в руках, шатается и поёт какую-то заунывную песнь. Сначала Маша усмехнулась и хотело позвать его, но потом она почувствовала, как холодеет, сама не понимая почему. Странная песня без ритма и мелодии, на языке, который не похож ни на один из тех, которые она знала.       Страх и любопытство. Сладкая горечь. Маша и сама не понимала, что чувствовать к этому человеку. Так и осталась стоять и рассеянно смотреть, как он бредёт, шатаясь, и растворяется в сумерках.       А потом встрепенулась и зашагала в сторону дома.       Там, как ни странно, не горел свет и не пахло пирожками, хотя уже явно было время ужина. Дверь была открыта, и Маша, быстро разувшись, побежала на кухню, скрипя половицами. Никого не было — странно, бабушка обычно в это время всегда дома. И посуда была пуста — неужели она ничего не приготовила? Маша попыталась поджечь дрова, но огонь гас, будто его задувал порыв ветра, которого вообще-то не было.       — Да что опять-то не так?! — в сердцах воскликнула Маша, пиная кочергу.       Порылась по шкафам. Хлеб и бублики заплесневели, будто им было несколько недель. Молоко прокисло и ужасно пахло. И опять эта звенящая тишина.       — Надо включить музыку, а не то я свихнусь, — пробормотала Маша, включая старый радиоприёмник.       И ничего. Только белый шум, причем на всех каналах. Сквозь него казалось, казалось, КАЗАЛОСЬ, что кто-то поёт унылую монотонную песню на забытом языке. Песню, призывающую его.       — Как я ненавижу эту дыру! — закричала Маша, стукнув по радио и вскочив. — И не позвонить, не посмотреть телек, теперь ещё и радио сдохло! Зачем я вообще сюда приехала?!       Она побежала в свою комнату и принялась лихорадочно искать свой телефон. Связи не было, но хотя бы музыку послушать можно было.       Можно было?..       — Что за черт? У него же еще вчера было тридцать процентов зарядки…       Маша снова и снова пыталась включить телефон. Бесполезно. На неё смотрело её собственное отражение в зеркально-черном экране и, казалось, насмехалось над ней.       Нужен был хоть какой-то звук. Хоть что-то, что заглушит эту проклятую тишину. Где носит бабушку?!       Маша выбежала из дома навстречу ночи. Она жаждала хоть с кем-то поговорить, хоть кому-то высказать все свои чувства и страхи, пусть даже если над ней будут смеяться, а то и вовсе назовут сумасшедшей. Нужен был хоть кто-то… Нужен был человек.       Но остались ли тут люди?       Бежать и бежать навстречу холодному воздуху, глядеть в равнодушное черное небо, и искать взглядом хоть каких-то прохожих — на дороге, среди многолетних зарослей малины, домов, в которых так же, как и у неё, не горел свет.       А вот и Кирилл. Стоял возле ворот его собственного огорода и глядел куда-то вперед. Маша понимала, что он опять будет над ней смеяться, но сейчас она была согласно на что угодно, лишь бы её не оставляли одну.       — Кирилл! Как здорово, что ты здесь! — она вцепилась в его плечи так крепко, будто боялась, что он её сейчас оттолкнёт.       Но он не отталкивал. Даже не смотрел на неё, никак не реагируя на её крики.       — У меня телефон сдох, — пожаловалась она, заглядывая в его лицо, как всегда красивое, но какое-то застывшее. — Может, посмотришь, что с ним? И нет, разрядиться он не мог.       Молчание. Ни ехидной усмешки, ни иронично изогнутой брови. Даже взгляд не скосил. Маша прильнула к его груди, не желая верить в происходящее.       — Прости, что тогда ударила, — всхлипнула она. — Ты был на взводе, и я была на взводе. Мы даже не выслушали друг друга толком.       Такая широкая, такая родная грудь. И такая неподвижная. Он даже не дышал. Маша сжала в пальцах ткань его футболки, снова и снова вдыхая его запах — хозяйственное мыло с молоком…        — Может, не стоило тебя отшивать? — неожиданно для самой себя сказала Маша. — Марк здесь, но не здесь — его сердце уже давно принадлежит лесу, и когда-нибудь он снова туда уйдет, но уже не вернётся. А ты тут, рядом, ты свой…       Если бы он начал над ней снова смеяться, это бы не так её расстроило, как это гробовое молчание. Маша почти ненавидела его — опустошить всегда жизнерадостного, и этой радостью заражающего других Кирилла было едва ли не святотатством.       Наконец она оторвалась от его промокшей от её слёз футболки и посмотрела на друга. Он так и остался стоять, словно изваяние, и на секунду Маша засомневалась, уж не сон ли это. Но даже если это сон, её чувства-то настоящие!       С этими мыслями она побежала дальше, зовя хоть кого-то. И на её зов пришли…       — Женя? — остановилась Маша и попятилась.       Он надвигался на неё, призрачно-бледный, и взгляд его серых глаз был холоднее вершин уральских гор.       — Женя, пожалуйста! — зашептала она срывающимся голосом, выставив руки в бессильной попытке защититься. — Мало тебе было Динары?       Он не слушал её, продолжая наступать, не меняясь в лице. Сжатые губы застыли, исказились в гримасе злобной насмешки. Он смотрел на неё, как на мясо.       — Отстань! — рявкнула Маша.       Сорвавшись с места, он в два шага настиг её и повалил на землю. Маша больно стукнулась затылком, и когда-то близкие друзья теперь вцепились в схватке.       — Отстань! — повторила Маша, лягаясь и брыкаясь. — И от меня, и от Динары, и от Жени! Оставь нас в покое!       Худые руки сомкнулись на её горле и сжали его. Маша судорожно вздохнула, будучи в ужасе и от факта того, что её сейчас пытаются убить, и от того, что это делает её друг.       Мир стал блеклым, ватным. Многовековые кроны кружились и кружились в безмолвном хороводе, звуки внешнего мира стихли, уступив место давно затихшей песне на языке, на котором никто не говорит. Граница сознательного и подсознательного исчезла, и воспоминания о прошлом нахлынули на Машу.       Детство. Ещё не равнодушная мать. Искренняя улыбка отца. Первая поездка в деревню, слёзы разлуки и предвкушение волшебным приключений и лета, которое никогда не закончится.       Пыль, кажущаяся золотой в лучах восходящего солнца. Ритмичный стук колёс и тёплый калач в руках. Проплывающие деревья и скрытые между ними заброшенные дома. Из тёмных глазниц-окон кто-то смотрит — она не видела, но знала. Помахала им рукой зачем-то.       Запах дыма и шашлыка. Камни, впивающиеся в босые ноги. Его застенчивая улыбка и глаза, зелёные, как этот лес вокруг. И она тонет в этой зелени, тонет. А он не замечает. Куда им, мальчишкам?       Холодная вода, обволакивающая тело. Сначала было спокойно, легко, потом стало страшно. А вдруг не получится выплыть? Глупый дед и его уроки плавания. Она ему что, котёнок в мешке? Плыть, плыть, загребая руками.       Тёплый ил. Шепот камышей. Горячие слёзы и боль в груди. Он сидит рядом, молчит. Хоть не смеётся. Даёт бутылку воды. От воды сейчас просто воротит, но ему можно.       Здесь когда-то Дунька-Мертвячка утонула. Прямо на этом месте. . . . Нет. НЕТ!       Маша берёт камень и бьёт им Женю по голове. Ещё раз. Ещё раз. Горячая кровь брызгает на её тело, но она будто не чувствует этого. И он не чувствует. Он не чувствует боль, не злится на неё, а лишь продолжает душить. Маша ударяет по его локтю, чувствуя противный хруст.       Он замер, и она спихнула его с себя. Не оглядываясь, побежала в сторону вокзала.       Это не Маша ударила его камнем, это сделал он.       Это не Маша сломала ему руку, это сделал он.       Это не Женя душил Машу, а он.       Это не Женя… Это он. А Женя для них безвозвратно потерян. И хочется верить, что душа его когда-нибудь найдёт дорогу из этого бесконечного леса, где нет ни ночи, ни дня, лишь холодное, внушающее ужас ничто.       — И я когда-нибудь найду дорогу отсюда, — вслух бормотала Маша, задыхаясь от бега, смахивая кровь с дрожащих рук. — Я вырвусь отсюда. Повернусь к лесу спиной и пойду навстречу рассвету.       Куда повернуться? Лес повсюду. Он окружает их, словно мать кутает дитя пеленой. Кутает плотно, закрывая лицо, нос и уши. Кутает и баюкает: спи, дитя, засыпай, и пусть сон твой никогда не кончается.       Разве леса было так много? Разве школа была такой заросшей? Разве во дворе дома Жени росли такие высокие деревья? Когда из потрескавшегося асфальта успели вырасти такие огромные кусты борщевика?       И когда, чёрт возьми, эта ночь закончится?!       — Кто-нибудь! Пожалуйста! — задыхаясь, кричала Маша. В истерике подбежала к дому Динары, заколотила в дверь. Тишина, в окнах не горит свет. Заглянула — и обмерла: с той стороны на неё смотрел дед Динары равнодушным, застывшим лицом и пустым взглядом восковой куклы.       — Прекрати! — взмолилась Маша. — Я больше этого не вынесу! Прекрати, выпусти меня отсюда! ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА!       Горло болело от крика. Ноги стали ватными, не слушались. На шее уже разлился здоровенный синяк, затылок саднило. Маше хотелось верить, что это просто очередной кошмар. Вот она сейчас проснётся, а рядом друзья. Кирилл посмеётся над её страхами, Марк опять его осадит, Динара и Женя снова начнут заигрывать друг с другом, но вслух в этом никогда не признаются.       Только очень уж это реалистичный сон. Во сне боль не такая сильная, а страх не настолько удушающий. А ночь не такая тёмная.       А вот и вокзал. Темные провода, будто сетка вен. Маша подбежала к кассе — ну конечно, там никого нет. В истерике она ударила по стеклу и разбила его. Осколки впились в её кожу, и Маша с ужасом поняла, что не чувствует боль.       — Я становлюсь одной из них? — прошептала она, глядя на ручейки крови, стекающие из раны. — Не дождёшься. Я Маша из Пскова. Я учусь на полицейского. Я люблю «Преступление и наказание», «Король и шут», а также смешные видео с котами.       Всё это казалось чем-то незначительным, будто из прошлой жизни. В последний раз она смотрела в телефон месяц назад, а то и больше. Музыку здесь не послушать особо, про связь можно вообще забыть. Мёртвое, гиблое место, отрезанное от внешнего мира. Всё, что их окружает — это лес. Лес был, есть и будет. А они когда-нибудь исчезнут, как круги на воде.       — Я хочу вырваться, — упрямо повторила Маша. — Я хочу сесть и уехать, и больше никогда не возвращаться.       — Отсюда нет выхода, — послышалось сзади.       Маша резко развернулась. Чуть поодаль на рельсах стоял Марк, глядя в сторону леса, и порыв ветра отбросил назад его лохматые волосы. Мягкое, серебристое сияние неясного происхождения освещало его лицо, и оно теперь казалось одухотворенным. Он, казалось, говорил с кем-то без слов, и разговор этот был приятным.       — Если я сюда приехала, значит, смогу уехать, — недоверчиво сказала Маша, не решаясь подойти к Марку.       — Не сможешь, — равнодушно ответил Марк, не глядя на неё. — Непонятно, как ты вообще сюда попала. Может, случайность… Или он так захотел.       — Да что ты такое вообще несёшь?! — разозлившись, топнула ногой Маша. — Железная дорога есть, значит, сюда ходят поезда. Я на один из них сяду и свалю отсюда, а ты можешь оставаться здесь хоть до самой старости!       — Я останусь, — согласившись, кивнул Марк, — ты тоже. Думаешь, почему Кирилл с ребятами здесь торчат? Что здесь делать молодым ребятам? Он грустно усмехнулся. Маша не нашлась с ответом. Она и посмотреть-то на Марка не решалась. Теперь он и вправду пугал её.       — Я здесь уже была в детстве, — вдруг вспомнила Маша. — И уехала. Значит, смогу ещё раз.       — Не уехала.       Марк наконец оторвался от созерцания леса и посмотрел на неё. Долго смотрел, внимательно, пронизывающе. Глаза его были словно омутом, бездонным озером, и она тонула, тонула в них. Это было больше, чем разговор, даже больше, чем слияние тел. Он словно выпивал её, поглощал всю без остатка, и ей, что самое странное — страшное? — это нравилось.