О чем шепчет лес

      Солнце светило так ярко, что слепило глаза — разве может мир быть таким ярким? Молодые ростки чеснока ласкали босые ноги, словно что-то хотели сказать. И Динара сама будто вобрала в себя всё солнце скудного уральского леса, и потому рядом с ней было тепло.       У неё шершавые руки, её волосы мягкие, как бабушкины перинки. Но почему её взгляд устремлён куда-то вдаль? Отчего кажется, будто она не здесь, а где-то бесконечно далеко?       Вот почему. Она смотрит за реку, где её ждёт её Женя, коронованный солнцем, и его молочно-бледная кожа сияла на солнце, будто он был призраком, полуденницей, тихо крадущейся сквозь заросли пшеницы. Он зовёт её, и его голос будто эхо из другого мира, где никогда не светит солнце, где никогда не дует ветер. Зовёт её по имени, машет рукой, печально улыбается. Зовёт её и зовёт с собой, за реку. И Динара отозвалась.       И не докричаться до неё, не остановить. Рука выскользнула из руки, и идёт Динара погибели своей навстречу. С мертвецом обрученная, так счастливо улыбается, как уже давно не улыбалась. И вот ноги её по колено исчезают в воде, юбка разлетелась, распласталась.       Перешла реку — и прямиком в его объятия, и словно погасла, исчезла в его бесконечной белизне. Не угнаться — вода не пускает, ноги дна не чувствуют.       С мертвецом обручённая, на смерть обречённая.       Маша проснулась в холодном поту. Была всё ещё ночь, полная луна разлила свой холодный свет по пыльным половицам. Спать больше не хотелось, было как-то тревожно, невыносимо тревожно, где-то на границе её сознания засела навязчивая мысль, которую было никак не ухватить.       Какое-то время Маша лежала, ворочалась с боку на бок, пока её простыня с одеялом не стали мокрыми и холодными от пота. Потом не выдержала, вскочила и стала ходить туда-сюда, не чувствуя ни холодного прикосновения половиц, ни сквозняка сквозь приоткрытое окно. Тик-так. Размеренно тикали огромные настенные часы, и в ночи этот стук казался грохотом.       Тик-так. Это невыносимо. Это невыносимо. ЭТО НЕВЫНОСИМО.       Нужно бежать. Но куда? Куда бы она не подалась, всюду она чувствует его молчаливое присутствие. И в ухании совы она слышит его издевательский смех, и в дробящемся отражении луны она видит его глаза, и в прикосновении сухого, колючего чертополоха она чувствует его цепкие пальцы.       Она достала плеер и включила первую попавшуюся песню на самую большую громкость, надеялась, что она сможет заглушить этот бесконечный ужас.

Нынче все духи от феи до беса

Меня называют хозяином леса…

      Плеер полетел в канаву. Маша попыталась закричать, но вышел только хрип.       Но что это? Далеко впереди, на опушке леса перед опустевшей школой она увидела Женю. Он стоял в своей неизменной белой футболке, сам весь белый, будто фарфоровая статуя, и лишь рыжие волосы будто светились огнём. Его окружали молчаливые подростки, которых она видела ещё в первый день своего приезда сюда. Они стояли и молчали. Просто молчали. Потом Женя повернулся и побрел в сторону леса, а они за ним, словно крысы, околдованные песней Крысолова.       Маша, зажав рот рукой, старалась как можно тише следовать за ними, но трава, как на зло, попадалась сухая, трескучая.       Дело не в траве. Он чувствует твой страх. Он такой громкий, что его сложно не заметить.       Женя — Женя ли? — повернулся и встретился с Машей глазами.       — А дальше я не помню, — закончила свой рассказ Маша.       Они с Динарой сидели на крыльце и пили чай. В последнее время её подруга почти не выходила из дома, и либо лежала на кровати, либо сидела здесь, на крыльце, укрытая одеялом. И как-то она постарела, осунулась.       — Погулять решил, — тихо сказала Динара.       — Ну да, — закатила глаза Маша, — в лесу, посреди ночи, вообще ни разу не подозрительно.       — Он хорошо ладит с детьми, — продолжала Динара, не слушая её. — Зря я говорила, что он сам не свой вернулся. И тебя вот напугала. Свой он. Женечка наш.       — Женя, который молчит, не ест, не пьёт, ходит будто призрак неприкаянный.       — Он же напуган. В лесу заблудился, чуть не умер. Конечно, он отходит. Маша начинала злиться. Почему Динара её не слушает? Почему не видит, что это уже не её Женя, что глаза у него мёртвые и пустые? С ума они тут все, что ли, посходили?! Или это она сошла с ума?..       — Да Женя всегда был странноватым, давайте будем честными, — услышали они.       К ним подходили Лёня с Кириллом, неся в руках свежеиспечённые пряники. Кирилл едва посмотрел на Машу и отвел взгляд. Они так и не поговорили насчет того случая, но напряжённости между ними было гораздо меньше. Сам Кирилл был спокойным, расслабленным — похоже, за весь тот разговор действительно выплеснул всё, что у него было на душе.       — Не настолько, — вслух сказала Маша, нахмурившись.       — Мне кажется, если бы ты провела несколько ночей в чаще леса, не зная, выживешь ли ты вообще и в какой стороне хоть какой-то населённый пункт, ты бы тоже вела себя странновато, — с легким оттенком осуждения сказал Лёня. — Маш, да что с тобой?       — Одно дело шок, — попыталась объяснить Маша, — и совершенно другое — то, что происходит с Женей. Вы что, не видите? Он не спит. Он не отдыхает. Он вообще не ведёт себя, как человек!       Она размахивала руками, пытаясь донести до ребят свои мысли, и с раздражением поняла, что не может найти слов. Ребята странно на неё смотрели, как врачи на тяжелобольного. У её отражения в их глазах были безумные глаза.       — Почему меня никто не слушает?! — истерично закричала Маша. — Я не сошла с ума! Это вы! Это вы все!.. Не договорив, она вскочила и побежала. До неё доносились обрывки их голосов, зовущие её.       Маша бежала, схватившись за голову. Почему-то её тянуло к лесу, хоть он и пугал её — очень странное чувство, наверное, что-то такое чувствует мотылёк, летящий на пламя. Навстречу ей шли вчерашние подростки. Они шли нога в ногу, медленной, плывущей походкой, и глаза их были такими же пустыми, как у Жени. Хотя, если так подумать, они и до этого были не то чтобы очень уж живыми. Может, Маша действительно сходит с ума?       Ответ знает только Марк. Маша рассеянно повернулась и побрела к его дому. Сама не заметила, как стала идти шаг в шаг с подростками.       — Может, я сошла с ума, — вслух сказала она. — Может, это все вокруг меня сошли с ума. А вы, ребята, как думаете — что страшнее?       Конечно, они не отвечали. Даже не повернулись, так и продолжили идти одним им ведомой дорогой.       — Наверное, второе. Блаженны безумцы, — задумчиво продолжила, краем уха слыша раздраженный окрик отца Марка. — Блаженны безумцы, ибо не ведают, что творят. И плачут мудрецы, ибо знают, что ничто не спасет их от знания.       Звон разбитой бутылки. Снова крик, плач. Бедный Марк.       — А в чем, собственно, разница между вами и остальными? Ни вы, ни они не слушают меня, — грустно усмехнулась Маша. — И не слышат, как бы я ни пыталась докричаться. Они ходят и смеются, но они такие же пустые, как и вы. Так в чем разница? Лично я её не вижу.       Дверь в доме Марка резко распахнулась, и оттуда с бутылкой наперевес выскочил отец Марка. Весь обросший, грязный, с безумными вращающимися глазами, он походил на лесничего, прожившего в лесу тридцать лет и сошедшего с ума от одиночества. Маша тут же попятилась, не желая с ним встречаться, но было поздно. Он её заметил.       — Ты чувствуешь себя одинокой? — хрипло спросил он, зашагав к ней. — Ты чувствуешь, что никто тебя не слышит? Ты чувствуешь? ЧУВСТВУЕШЬ?       Маша продолжала пятиться. Подростки равнодушно смотрели на неё. Вокруг стояла мёртвая тишина, словно в ответ его словам об одиночестве.       — Правильно чувствуешь, — разгоряченно зашептал безумец, схватив её за плечи и больно сжав их. Маша поморщилась от запаха алкоголя, который был настолько резким, что слезились глаза.       Не скрыться, не убежать, он повсюду. Маша едва не плакала. Что ему ещё взбредёт с голову? Может, что похуже? И некого позвать на помощь — все вокруг куда-то подевались. Интересно, где носит Марка?!       — Правильно, правильно, — продолжил он. — Потому что ты одна. Никого нет. Кажется, что они есть, но их нет. Они ходят по земле, но их нет и никогда не было. Нет никого, кроме тебя, ты осталась последней. И ты тоже исчезнешь. Он заберёт тебя.       — Он? — остановившимся голосом прошептала Маша.       — Венчанный звёздами, — отозвался он.       Ответ его эхом зазвучал в её голове, и она почувствовала цепкие коготочки животного ужаса под своей кожей. Этот взгляд, этот голос, эта фигура — он стоял перед неё, торжествующий, равнодушный и наполненный бесконечной ненавистью и презрением к ней. Маша вдруг почувствовала себя маленькой и беззащитной, а он обступал её, огромный, как сам мир. Как этот лес вокруг.       — Это и есть твой мир. Вся твоя жизнь — всего лишь длинный сон, реален лишь лес, и нет у тебя ничего, кроме него. Можешь бежать навстречу солнцу, но всё равно дорога твоя повернёт обратно. Здесь нет ни начала, ни конца. Как и выхода.       Этот голос был глубоким и чуть приглушённым. Завороженная Маша слушала его, замерев, и подростки обступали их, тянули к ним руки, и в их движениях чувствовалось благоговение, насколько это вообще возможно для полумёртвых кукол, которыми они, в сущности, и являлись.       — Маш, чаво шляешься? — послышался сварливый голос.       Мужчина замолчал — это снова был отец Марка. Его взгляд стал стеклянным, и он, зашатавшись, побрёл прочь. К Маше быстрым шагом приближалась бабушка, которая была необычно бодрая и злая.       — А ну кыш, бесенята, как водой вас сейчас! — замахала она руками на подростков, и те стройным шагом последовали за отцом Марка.       Маша почувствовала, как её ноги подкосились. Она чувствовала себя выжатым лимоном, и не было сил вообще не на что. Увидев это, бабушка, подхватив её под локоть, потащила домой.       По дороге домой Маша задумалась, а помнит ли она, как зовут бабушку. Для неё она была безымянной. Как и для других. Но ведь у неё когда-то было имя, не так ли? Не всю ведь жизнь её звали Ба?       Бесенята. Интересно, осознавала ли бабушка, насколько она попала в точку?       — Вообще не надо было с ним разговаривать, — наконец сказала бабушка, когда они пересекли порог дома.       В её голосе чувствовались нотки стали. Не глядя на Машу, она спустилась в подвал.       — Я хочу, чтобы он от меня отстал, — жалобно сказала Маша, садясь за стол.       — Прицепится — не отстанет, — донеслось из-за половиц. — В большую беду ты попала, Маша. Тут бы отсрочить, не то что совсем убежать…       — Всегда радует поддержка от родных людей, — саркастически пробурчала себе под нос Маша, всё же понимая, что бабушка права. — Что, вообще никаких шансов?       Бабушка поднялась, принеся с собой ароматную охапку трав.       — Сейчас иван-чай пей и спать ложись. Утро вечера мудренее.       Спать, конечно же, не хотелось. Потому что во снах её поджидал он, увенчанный звёздами, с глазами, словно два бездонных озера, наполненных лишь черной тоской и древней, холодной ненавистью. Он смеялся над ней, принимая обличия тех, кого она знала, любила и ненавидела, обожала и боялась, играл с её воспоминаниями, путая их, переворачивая и искажая, словно отражения в кривом зеркале.       Где заканчивалась реальность и начинался бесконечный кошмар? Лишь стук старых настенных часов был якорем, удерживающим её на плаву в океане сознания. Океан сознания, холодный пот и горячие слёзы. И чёрные воды лесного озера, докуда не добирался солнечный свет…       Мне кажется, или лес стал ближе? Разве раньше ветви деревьев касались оконного стекла? Он повсюду. Он обступает меня, как материнская утроба.       Маша сжала кулаки до боли, ногти впились в погрубевшую кожу ладоней. Почему ночь такая длинная? Почему она никак не заканчивается?       — Не правда ли, прекрасная ночь?       Динара?..       Позабыв обо всём, Маша вскочила. Не одеваясь, в ночнушке она вылезла через окно и побежала на знакомый голос, надеясь, что успеет, что сможет вырвать подругу из его рук. Правда, что делать, если она сама за него цепляется?       Они шли по дороге, освещенной луной, держась за руки, и походка была их тиха и легка. Словно два сильфа, словно невесомые духи, сотканные из грёз и лунного света, только грёзы эти были наполнены кошмаром.       — Отпусти её! — истерично закричала Маша, догоняя их изо всех сил.       Легкие словно наполнились иголками, в ноги впивались острые камни, холодный ветер проникал под тонкую ткань ночнушки, но Маше всё это было неважно. Что её до тела, когда речь идёт о душе?       О душе, которую он пытается забрать.       — А помнишь, как мы гуляли по ночному лесу? — тихо говорила Динара, не обращая внимания на Машу. — Только ты, я и звёзды. Ты тогда много говорил, а сейчас молчишь. О чём же ты молчишь? Что скрываешь, Женя?       — Это не Женя! Динара, ЭТО НЕ ЖЕНЯ!       Бесполезно. Она не слышит. С мертвецом обрученная, идёт на погибель свою невеста с терновым венком. И голос её теперь такой же пустой, как глаза её жениха.       Пропала её подруга, пропала.       Пропала — смеётся ночная сова.       Пропала — торжествующе шелестят ростки чертополоха.       Пропала — журчат черные воды озера.       Маша горько заплакала, наблюдая, как Динара и Женя скрываются во тьме леса. Мир закружился, завертелся, а потом была тьма и едва ощутимый удар о землю, ставшую вдруг какой-то ватной.