Пулями, искрами

      Такого дерьмового дня у старшего лейтенанта Александра Кондратьева с мощным позывным «Кувалда», да и у остальных бойцов группы быстрого реагирования «Бубны», не было давно. Они давно уже служили бок о бок друг с другом под начальством Шамана, хорошего командира и отличнейшего человека, для которого сегодняшняя операция стала точкой невозврата. Хотя назвать это операцией даже язык не поднимался, просто сопровождение следователя из комитета до завода, только кто же знал, что всё обернётся именно так. Преступники не промедлили ни секундой, как будто своей слаженностью соревновались с СОБРом, не дали командиру даже схватиться за оружие, сразив его одной-единственной пулей прямо в лицо. Бесчеловечно. С особой жестокостью. Да у Игоря на месте лица осталось одно сплошное кровавое месиво, где едва узнавались остатки костей. Хотел Кондратьев забыть эту картину, но она словно прописалась в голове, въедаясь в подкорку мозга. Каждый раз закрывая глаза, вместо спасительной темноты перед глазами вновь представало лицо Шамана, вернее, то, что от него осталось. Яркая кровь кое-где собиралась отвратительными тёмными сгустками, повреждённые лоскуты кожи выбивались из общей композиции своей безжизненной бледностью. А потом пошла череда событий, первопричиной которых была эта долбанная операция. Жизнь била наотмашь по всему, без чего Александр не представлял своей жизни. Натянутую струну для хорошего звука нужно тронуть определённым образом, если резко ударить по ней, струна немедленно обрывается в руках жестокого музыканта. Кондратьев никогда не умел играть на гитаре, но сравнение режущих по живому слов полковника Шмакова «Завтра же пишешь по собственному желанию» и обрывом струны казалось ему очень удачным. А потом Александр просто безуспешно пытался реабилитироваться в глазах полковника, но это было из разряда невозможного, по крайней мере, из-за стойкого алкогольного шлейфа. Шмаков монотонно качал головой, не давал объяснить и выгонял на улицу, как бездомного щенка. Позывной-то свой Кондратьев тоже получил от Шамана, вот только голова наотрез отказывалась вспоминать при каких обстоятельствах это случилось. Но всегда пронзительно ясно вспоминалось лицо командира — светлое, чуть улыбающееся, важничающее и, главное, живое. И тогда мысли вновь начинали съедать Александра заново, опять запуская порочный круг из крепкого алкоголя и самобичевания. Время не лечит, оно хоронит заживо, лишая последних внутренних сил. Кувалда был бы рад перестать пить, но только в таком состоянии удавалось хоть немного отойти от минувших событий его жизни. На трезвую голову обязательно возвращались кровавые кошмары, в замедленном действии повторяя всю ту же боевую операцию с точностью до разговорчиков при подъезде к заводу. После нескольких гранёных стаканов водки алкоголь делал своё дело, напряжённый мозг наконец расслаблялся и мог думать о чём-то другом. В опьянении всё вокруг вдруг теряло значение — состояние очень похожее на сосредоточенность на боевом выезде, и этим оно манило Александра, хватавшегося за каждую «соломинку», которая освежала ощущения из прошлой жизни. Иногда Кувалда даже брал свой ПМ и то задумчиво крутил в руках, то прижимал холодный металл ко лбу в попытке остановить беспорядочные мысли. Холод ненадолго возвращал его к реальности, к новой версии этой реальности, где он не боец одной из лучших групп СОБРа, а безработный, насквозь пропахший терпкой водкой. Вот только застрелиться из проклятого оружия никак не хватало духа. Как только Кондратьев подносил к виску дуло и закрывал глаза, перед ними тут же возникала картина, как чудовищно изуродуется его лицо, совсем как у Шамана. Тогда непоколебимая раньше рука вдруг начинала трястись и выпускала пистолет ударяться об пол, пока Александра бил холодный озноб. Старые коллеги как-то довольно быстро отвернулись, узнав, что полковник с шумом выкинул старлея из СОБРа. Но Саша их не винил. Может он сам был ходячим напоминанием о погибшем командире? Кондратьев всегда равнялся на Мохунова, пытался быть достойным бойцом, верил в устав и честь мундира, всегда лучший, всегда первый. По его тогдашнему поведению можно было писать инструкции для идеального бойца — точное исполнение любых приказов, безукоризненное личное дело, вечно опрятный внешний вид и нескончаемый запас баек в свободное время. А сейчас он сам по себе. Одиночество съедало его хуже любого алкоголя, будто бы Александр разом перестал существовать для всех, с кем общался. Теперь он никто, если даже и был кем-то в той «прошлой» жизни. Нет больше работы, доставляющей удовлетворение и гордость за то, чем занимаешься. Нет больше друзей, общение с которыми слишком быстро сошло на нет, без общих тем соприкосновения. Кувалда мог поспорить, что никто из бывших сослуживцев даже не знал, что он испытывает какие-то проблемы. В последний раз Бубны дежурно попрощались с ним, словно завтра они все так же приедут на работу, и всё пойдёт как прежде. Вот только для Александра уже не будет ничего «как прежде», он потерял всё. И после всех сбывшихся мечт, с высоты всего достигнутого падать вниз без парашюта было мучительно больно и долго. Время, насмехаясь над ним, вовсе не лечило, лишь немилосердно растягивая его чувства на долгий срок. Кондратьев упорно барахтался в толще воды, а спасательный круг кинуть было просто некому…