Связь

Если бы у Лиама спросили, что он чувствует по отношению к Скотту, он бы ответил, не задумываясь. Это был бы слишком легкий вопрос. Он бы не стал рассказывать длинную историю, связанную со всем, что он испытывал на протяжении всего этого времени. Это были бы не его слова, не его характер, не его повадки. Лиам ответил бы, что любит. Вот так просто. Не в обычном смысле, конечно, но с этим сраным городком никогда нет ничего обычного. Это не была любовь, как к девушке. Как у Стайлза к Лидии. Стилински смотрел внимательно, подковыристо, как детектив смотрит на имеющиеся факты в нераскрытом деле, но, все же, по-другому. Лиам не был спецом в чтении людей, но даже он мог заметить, учуять эмоции. От чувств Стайлза вся грудь была затопляема пустотой и окрыленностью, как перед прыжком в никуда. Ты боишься, но хочешь, потому что пустота тоже смотрит на тебя, и ты падаешь вниз с раскинутыми руками. Это не была любовь, как к брату. Скотт был единственным ребенком в семье, но у него определенно был брат. Нервный, тревожный и дерганный, настолько живущий рефлексами в духе "вскочить и удрать", что даже будить его было страшно. Стайлз вскакивал, как будто его собираются убить, даже если просто тронуть его, задремавшего, за плечо. И в противовес ему был Скотт — спокойный, как тихая горная река. Он успокаивал одним своим взглядом, потому что они все зависели от альфы настолько же, насколько он зависел от них. Скотт клал ладонь на плечо Лидии, когда та, паникуя, не знала, что делать и как сосредоточиться. Он смотрел на Малию каким-то особым взглядом, когда она не могла справиться с эмоциями. Улыбался ему, Лиаму, когда он просил совета или говорил о том, что где-то напортачил. Говорил что-то Стайлзу на ухо, когда тот становился уставшим настолько, что не мог уже скрывать этого — Лиам не подслушивал чисто из уважения. Данбар знал, что Стилински был одержим какой-то злой лисой, и поэтому проводить черту между ним и недомолвками было легко: лучший друг альфы всегда с блеском мог скрыть какие-то эмоции. Наверное, сказывалось либо долгое знакомство с оборотнями, либо неопытность самого Лиама, который не мог это распознать. Или влияние некоего "трикстера", как говорила стая — что бы этот термин ни значил. Это не была родительская любовь. Он видел взаимоотношения альфы с Мелиссой, видел двух Стилински. Да он сам был готов броситься на защиту отчима и мамы. И на защиту Скотта, если бы это потребовалось — правда, получалось всегда наоборот. Стая говорит, что он совсем молод, и это действительно так. Но несмотря на то, что они не все — волки, что-то звериное было в каждом из них. Они грузно, тяжело смотрели на посторонних, с угрозой переступивших личное пространство члена стаи. Они яростно охраняли свою территорию от чужаков, вгрызаясь в неприятеля всем, что у них было, чтобы прогнать. Они выслеживали добычу постепенно, поэтапно, перебрасываясь воем, когда находили новые зацепки. Пусть это было всего сравнение, потому что существуют телефоны, но Лиаму оно нравилось, потому что они, в конце концов, были стаей — не волков, но близко. И еще потому что так пошутила Кира. И все же, это была особая связь. Не родительская, но очень похожая. Лиам просто знал, что это было любовью, потому что он не думал о том, что это может означать. Боязнь потерять, нужда находиться рядом, желание защитить. Если это не было любовью к старшему собрату, то чем это было? Осознание этого не было неловким, потому что это казалось обыденным, словно так и должно было быть, словно это само собой разумеющееся. Неловко было понимать, что другие чувствуют то же самое, даже сам Скотт. Это было видно в действиях Малии, в помощи Лидии, в сарказме Стайлза. МакКолл был тем самым клейким веществом, к которому они, как мухи, липли, но не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы защитить друг друга. — Тут жил кто-то еще? — внезапно спрашивает Лиам, когда приползает после второго одиночного полнолуния на крыльцо Скотта. Измотанный и вспотевший, он унизительно едва ли не скулил побитым щенком, пока скребся в его дверь, которая сразу открылась. Альфа чуял его запах, интуитивно чувствовал истощенность, и, хоть и выглядел сонным, помог своему бете подняться и пройти внутрь. — Кто-то, как... мы с тобой. МакКолл убирает его руку со своей шеи, опуская Лиама на диван в гостиной, а затем присаживается на корточки перед ним. И смотрит так по-особенному тоскливо и горько, что Данбар понимает, что взгляд адресован не ему вовсе. От чужой печали становится плохо и почти больно на сердце, и он склоняет голову набок. — Ты мой... первый бета. У Дерека бы лучше получилось все объяснить, но когда я пытался достучаться до тебя его словами, вышло плохо, — они оба усмехаются — те слова про дар действительно были проигнорированы. — Был еще один. Я не кусал его, но он был первым волком в моей стае, — Скотт опускает голову и смотрит то ли на свои руки, то ли на ворс. Ему, скорее всего, больно об этом говорить, но он рассказывает. Не потому что Лиам должен знать, это, в общем-то, необязательная информация, а потому что... наверное, без причины. Доверяет, и все тут. — Он умер? — Лиам вскидывает брови и заискивающе блуждает беспокойным взглядом по чужому лицу. Не слушает, не внюхивается, не выслеживает. Просто ждет. — Нет. Я отпустил его, — Скотт улыбается мягко, успокаивающе, как будто он смотрит на восьмилетнего брата, которого защищает от всего возможного. Наверное, такая вот улыбка была обращена только к нему — к каждому члену стаи было что-то особенное, что-то только общее. Лиаму было это непонятно. Как можно покинуть своего альфу? Того, кто дает тебе поддержку, того, рядом с кем ты чувствуешь себя почти всемогущим, даже если тот просто находится позади тебя или встает на твою сторону. Наверное, никак. Может, было что-то сильно шокирующее в той истории, в тех именах, которые часто повторялись. Что-то более глубокое, чем просто смерть. И потому Скотт "отпустил". Позволил уйти. Потому что заботится, потому что делает то, что нужно члену стаи, а не то, что нужно ему — даже если без поддержки беты он станет слабее. — Но он все еще часть стаи, ведь так? — Лиам почему-то тоже улыбается. Особенно широко, когда МакКолл кивает ему. Он не знает этого бету, но чувствует его запах, его эмоции, хоть и был тот здесь в последний раз очень давно, потому что запах остается лишь благодаря воспоминаниям альфы. Лиам не знает этого человека, но доверяет ему, потому что Скотт — тоже. Лиам бы запросто ответил, если бы кто-то задал этот вопрос, но хорошо, что у него никто ничего не спрашивал, ведь ответ был очень странным. Потому что он начал задумываться об истоке этого чувства. Несмотря на то, что любые нюансы природы оборотня он рассказывал Скотту, какими бы неловкими они ни были, в этот раз было бы просто нельзя подойти и сказать что-то вроде: "Я не знаю, что это, но я чувствую что-то к тебе". Он был бы неправильно понят. Лиам не стыдился каких-то физиологических приколов подросткового тела вроде возбуждения во время тренировочного спарринга или настоящей драки, потому что Скотт говорил, что у него тоже так было. Ему не было неловко от временами неконтролируемого слюноотделения во время еды после длительной голодовки из-за каких-то расследований, потому что Стайлз говорил, что Скотт тоже проходил через это. Он не чувствовал себя виноватым из-за агрессивных высказываний на утро после полнолуния, потому что его стая с альфой во главе говорили, что это все из-за луны, и они знают, что он ничего из этого не имел ввиду. Лиам не чувствовал ничего унизительного, если Скотт говорил, что это нормально. Его не беспокоило это чувство, потому что он знал, что это нормально, и из-за этого МакКолл не мог знать, что что-то не так. Ведь все было хорошо. Тем не менее, хотелось понять, откуда это. Это любопытство привело его в лофт. Он смутно помнил дорогу по памяти, но даже плохо сформированное обоняние могло учуять этого оборотня. Скотт учил его, как правильно, но Лиаму всегда не хватало терпеливости. Дерек пах серьезностью и легким сарказмом, а еще лесом и влажной землей. Данбар мало знал о его прошлом, но, наверное, связь была. Хейл не удивляется его приходу, потому сидит уже на винтовой лестнице, когда Лиам заходит внутрь, и смотрит так странно. Мягко, с какой-то ностальгией. От этого почти неуютно, потому что он никогда не находился с Дереком вот так, один на один — всегда был кто-то рядом, кто-то из стаи. Хейл не был ее частью, но связь с его альфой чувствовалась, и она была крепкой. — Ты пришел с вопросом, который не можешь задать Скотту? — нестрогий, добродушный и понимающий голос заставляет Лиама расслабить мышцы. Он не задумывается о том, была ли это какая-то уловка, чтобы он успокоился, и почти бездумно кивает. Дерек взмахивает рукой, приглашая пройти дальше, но Данбар не двигается с места, лишь опускает голову и усаживается на каменные ступени. А затем рассказывает все, чего не понимает. И ему действительно задают тот самый вопрос, на который он без раздумий отвечает. И Хейл не выглядит озадаченным или презрительным, а остается таким же преступно понимающим. Лиам не беспокоится по поводу этого всего, и старший оборотень тоже чувствует это, а потому лишь улыбается чуть шире и издает тихий смешок. — Ты первый созданный им волк. Ваша связь особенная, как у родителя и его ребенка, — просто отвечает тот, пожимая плечами. Данбар фыркает — он знал это и без Дерека. — Если ты зарычишь, он услышит. Если тебе больно, он ощутит на себе. Это основы инстинкта, волки всегда чувствуют свою стаю. И ты его бета, поэтому ты испытываешь это так остро. Если честно, Лиам ожидал большего. Чего-то более значимого и масштабного, мистического, чего-то такого, что могло бы заставить испытывать трепет. Но это был обычный стайный инстинкт, примитивная нужда в подчинении и управлении. Но Лиам все равно продолжит интерпретировать это по-своему. Просто потому что не согласен с таким незамысловатым объяснением. Это чувство было крепче простого инстинкта, оно ощущалось иначе. Не так, как потребность зарычать при угрозе или завыть при отчаянии. В конце концов это чувство приобрело другое определение. Преданность. Лиам знал, что всегда будет рядом с альфой, как верный пес, и не видел в этом ничего унизительного. Потому что Скотт тоже обещал всегда быть рядом. И эта вера в другого человека ощущалась любовью.