июль 1994-го…
Лунный свет подобно жидкому олову разливался по алтуфьевским крышам, обрамляя меж антенн и инженерных конструкций два силуэта, вырезанных из бархатной ткани ночи. Пока другие выпускники во главе с Воскобецким кутили в дорогущем ресторане столицы, рецидивисты, одетые в футболки и джинсы, развлекались там, где шум города в разы тише звучит. Здесь самые дальние звезды падают прямо в ладони, озорной месяц подмигивает, будто бы знает твой сокровенный секрет; а небосвод тянется вдаль, обрамленный расплывчатой линией горизонта, что через пару часов окрасится в пурпуровый цвет.
Девушка с забранными наверх волосами сидела в позе йога на расстеленном пледе и глаза ее искрились в сиянии небесных светил. Она улыбалась, поскольку одна небезызвестная двухметровая личность песни Высоцкого во всё свое хриплое горло басил. На парапет сиганув, предварительно тяпнув баночку пива, Томкин напарник исполнял со знанием дела трагедийный романс… Если, конечно, мажорный мотив и прокуренный бас, как у Глеба Жеглова, отважится кто-то звучанием балладным или хотя бы эстрадным назвать.
— Что же ты, зараза,
Бровь себе подбрила?
Для чего надела,
Падла, синий свой берет!
И куда ты, стерва,
Лыжи навострила?
От меня не скроешь ты
В наш клуб второй билет!..
Сдерживая смех, дабы товарищ пуще прежнего не распылился, Тамара закатила глазки и покачала головой:
— Громов, Громов… Что в твоей башке творится?
— Предъявы Семенычу! Я тут ни при чем.
Завершить сказ о неверной миледи Дмитрий считал миссией номер «один», потому продолжил петь и на гитаре бренчать вдохновенно, славя легендарного барда всесоюзной страны. Солод также повлиял на поведение уже-юриста: вкрай осмелев, юноша стал нечто вроде «казачка» в ритм песни отбивать. Позабыл, должно быть, детина хмельная, что брачные танцы отплясывает, на бортике хлипком находясь.
— Осторожно! — взвизгнув, Тамара подскочила с места, ведь компаньон ее, оступившись, забалансировал между крышей, небом и землей. Однако лицо Димка изловчился сконструировать абсолютно безмятежное, будто бы не рисковал сейчас, а обладал жизнью запасной.
К счастью, Громов сам устоял, но Фурия, вмиг к нему подлетевшая, на всякий случай схватила его, ткань футболки в пальцах крепко зажав. А он, гад такой, из-за плеча на асфальт посмотрел с ухмылочкой дерзкой — мол, на дыхание смерти ему совершенно начхать.
— Ты совсем больной?! — завозмущалась барышня громко и в целях профилактики вмазала кулачком по мужской груди.
Но однокашник ее даже ради приличия не стал защищаться, а лишь, бравируя, хмыкнул, будто не он минуту назад мог спилотировать до земли.
— Полоумный! — так диагностировала данное поведение дочь психотерапевта и в расстроенных чувствах обратно к пледу пошла.
Димка, что очевидно, увязался за нею следом и принялся в фирменной манере уговаривать зазнобу не серчать:
— Ланская, хорош щеки дуть свои хомячьи. Вечно из мухи делаешь слона.
Да, не силен был Громов в общении с противоположным полом. Подобным хамством он довёл бедняжку Фурию до стадии «крушить и убивать». В связи с этим Тома, для начала окинув напарника испепеляющим взором, молча опустилась на плед и бойкотировать невежу начала.
Нет хуже кары, чем демонстративное безмолвие. Во всяком случае, Димка этого терпеть не мог. Как ни старался он вывести Ланскую на общение, взгляд ее был обращен куда угодно, но не на него.
— Ну, хомячок!.. Хорош будировать, — сказал он, несмело улыбнувшись, и расположился рядом, толкнув плечико девушки своим.
Но действие это не возымело положительных эффектов — Тамара сотворила вид, словно рядом никого в помине нет. Однако Громов не привык отчаиваться. На выручку ему гитара раритетная пришла.
— А если так? — спросил он тоном интригующим и, проведя по струнам, крайне мелодичный звук сыграл.
Но и это не помогло задобрить Несмеяну — девушка продолжила рассерженно сопеть. Громов все силы приложил, дабы не высказать явившихся ему на ум ассоциаций, когда Ланская стала семки щелкать, как голодный бурундук орех.
Искусав все губы, чтоб не дай бог не рассмеяться, Димка отважился пойти ва-банк:
— Слышь, вредина, — начал он, подобрав тембр наиболее елейненько звучащий, — я знаю, ты волнуешься и переживаешь за меня…
Хмыкнув возмущенно, Ланская осекла зазнайку:
— Больно оно мне надо — за тебя, придурка, сердце рвать.
А Громов, радостный, что подруга поддалась его манипуляции, взялся прежнюю мелодию бренчать:
— Знаешь ты,
Что я души в тебе не чаю.
Для тебя готов я
Днем и ночью воровать.
Но в последне время
Чтой-то замечаю,
Что ты стала мине
Слишком часто изменять…
Не допев фразу, он стал нагло ухмыляться, так как губы Томки в потугах «неулыбки» начали дрожать. Она упорно сама себе сопротивлялась, но сдалась, когда певун, сорвавшись с места, приступил опять, как шут, приплясывать:
— Если это Колька
Или даже Славка,
Супротив товарищей
Не стану возражать.
Но если это Витька
С Первой Переяславки,
Я ж те ноги обломаю,
В бога душу мать!..
Тамара, прыснув смехом и застонав по-мученически, спрятала в ладонях личико и сложилась пополам. А Громов, от победы еще более раздухарившийся, песню должным голосом дальше исполнял:
—
А настанет лето,
Ты еще вернешься,
Ну а я себе
Такую бабу отхвачу,
Что тогда ты, стервь,
От зависти загнешься
И скажешь мне: «Прости!»,
А я плевать не захочу!
На сим артист покончил с актом музицирования и поклонился публике, послав раз десять ей воздушный поцелуй. Но главный зритель, увы, не видел сего действия — Томка так и сидела, к коленям головой прильнув.
Закончив с клоунадой, Дима рухнул рядом с одногруппницей, улегся на бок и, щеря щеки, стал на девушку смотреть: как волосы её колышет теплый летний ветер и как тонкое её запястье украшает сплетеный Меньшиковым фенечка-браслет.
— Слышь, Ланская, ты сегодня что-то молчалива, — откупорив банку «пепси», подметил выпускник.
Тамара с пледа поднялась взамен каких-либо ответов и, обвив себя за плечи, взяла курс на тот самый парапет.
С крыши ей открылся панорамный вид на спящий город. Вдалеке торчали башни и церквушек купола. В домах напротив «горело» буквально несколько окошек, и в одном из них имелась пара, что была отнюдь не молода. Обняв супругу, седовласый старец вальсировал с ней нежно, словно делал это в самый первый раз. Ввиду болезней им крайне нелегко давались танцевальные движения, однако муж вел даму сердца и в руке его была ее рука.
Застыв у парапета, где давал концерты Громов, Тома наблюдала за жителями городских трущоб и не хотелось ей туда, где яркими огнями взрывается вся площадь и где каждый перед остальными затевает маски-шоу. Не желалось ей больше лицезреть мордашку Стаса, который отравлял с усладой едкой каждый её день, или слышать писклявый голос Юльки Виноградовой, что жила, как его малоразговорчивая тень. Но с двумя-тремя людьми прощание Ланская не видела возможным, как и жизнь после академии без них: без Тимофея, например, который и таракашку не обидит, без шутников Петренко и Краснова, что могли брюзгу любого рассмешить; без справедливого Гурама, без забавного Лунева, без Ирки Болтовой, без… без…
Обернувшись, Ланская смогла бы точно заприметить, что глаза Громова сегодня не только бесстыжей игривости полны. Подперев ладонью щеку, он смотрел на стан подруги и улыбался мыслям, что в его сердце уютное обиталище нашли. И не имелось там чего-либо фривольного — жила в нем только ласка, мягкость, теплота. И думы нежные плескались подобно океану преспокойному, не смея себя кому-то выдавать.
— Ланская, а, Ланская? — протянул он, зевнув, как лев из титра «Метро-Голдвин-Майер». — А хочешь я тебе еще чего-нибудь спою?
Не дожидаясь слова «да», Дима перекатился на лопатки и потянулся за гитарой, что часа своего ждала. И из-под пальцев его, красивых, музыкальных, мелодия на сей раз элегических звучаний полилась.
— Ты подойди поближе,
Присядь со мною рядом.
Я не могу тебя
Так долго ждать.
Как быстро ночь промчалась,
А нам ещё с тобою
Ещё о многом нужно помолчать…
Тамара украдкой оглянулась, но отвернулась сразу, так как губы ее грустинкой свело. А Дима мечтательно пел и играл, созерцая бесконечность прекрасных созвездий, и голос его звучал, как во всем свете самый родной.
— Как мне сегодня хочется
Только с тобою рядом быть,
Скрасить твоё одиночество,
Только тебя одну любить.
Я прошепчу тебе ласково,
Нежной рукою обниму:
«Солнышко ты моё ясное,
Я не отдам тебя никому»…
Её глаза каждый раз наполнялись влагой при мысли о прощании, а сердце щемило, когда она вспоминала моменты, что они коротали вдвоем. Томе хотелось запомнить каждую улыбку его и каждое изречение, пусть иногда грубоватое или невпопад произнесенное порой. Ведь Громов не просто однокурсник, с которым делилось ремесло студенческое. Он тот, кто научил Ланскую искренне дружить. Научил людям открываться, о себе не бояться рассказывать. Научил доверять и платонически любить.
Дима вдруг замолчал, игра струн прекратилась. Тамара, услышав шаги за спиной, слегка напряглась.
— Эй, — заговорил юноша, но опять не смог добиться внимания. — Ты это… не воспринимай меня всерьез, дурака.
Сказал это Громов, слова с трудом подбирая. Смотря под ноги, пряча руки в карманах и мысом кроссовка чертя кучу кривоватых кругов.
— Песня — это так, просто навеяло. Смотри не надумай себе ничего.
Тома, повернувшись вполоборота, распознать пыталась, что творится у друга с лицом: нахмурился, губы покусывает, носом шмыгает постоянно. Прямо школьник, который маме плохую оценку по контрольной принес.
— Да поняла я, маэстро, не беспокойся, — с фальшивой смешинкой в голосе Ланская отозвалась. — Это только шутка и ничего больше. В ЗАГС не поедем с утра.
Громов оторвал глаза от бетона и взгляды их встретились, отчего улыбки на губах появились сами собой. Только вот одна из них была расслабленной и облегченной, а вторая тоскливой и угнетенной, будто слезы хлынут вот-вот.
— Ты чего?
Девушка, помотав головой, отвела взор и оно свершилось — из-под её прикрытых век покатились две дорожки слез. Незаметно смахнуть их не получилось — Димка это увидел и ощутил, как сердце его пропустило мощный толчок.
Громов не был приверженцем того, что к барышням требуется подход индивидуальный. Потрепав подругу по плечу, как своего в доску «корешка», он ее в шутливые объятия сгреб:
— Ланская, ты что, втихаря пивка моего хлебнула?
Она промолчала — тряслась, испытывая буквально подкожный озноб.
Ей даже на секунду другую будто бы досадно стало — неужели ему не грустно в этот вечер выпускной? Четыре года, бок о бок проведенных, как один миг пролетело, а этой дылде бесчувственной хоть бы что!..
Тамара не самым мягким методом выбралась из медвежьих объятий и отправилась странствовать по крыше в лабиринт из «усатых» антенн. Димка долго выбирал из всплывающих в его голове вариантов, но в конце концов предпочел направиться за ней.
Друзья столкнулись у южной стены одного из сооружений. Томка хотела сбежать, но Громов преградил ей путь.
— Да что с тобой сегодня? — спросил он, выставив перед девушкой руку, что точно шлагбаум не давала пройти вперед.
Фурия фыркнула, ведь ограничивалась ее свобода и, сверкнув глазищами, затеяла двинуться назад. Но Димка, к несчастью али нет, действовал на опережение — второй рукой тоже перекрыл проход.
— Кончай играть со мной в кошки-мышки, Ланская, — предупредил он, оттеснив однокурсницу к холодной стене.
Таким образом девушка оказалась от юноши на критично мизерном расстоянии, ограниченная кольцом его предплечий и кистей. А он смотрел сверху-вниз слегка укоризненно и дыхание его с каждым мигом становилось жарче и тяжелее.
— Ты же помнишь, что я ненавижу, когда меня загоняют в угол?
— Ты не в углу. Просто-напросто в тупике.
«Еще и ухмыляется!» — подумалось свирепой Фурии, которой в голову взбрела идейка применить
(удар в пах) запрещенный прием.
— Убери свои грабли или я за себя не ручаюсь.
— Хренушки-валерушки. Будешь стоять здесь, пока в себя не придешь.
Ланская не шибко протестовала, но стоило ей едва шелохнуться, его пальцы в ее запястья впились.
— По-моему, вы нарываетесь, юная леди.
— Отпусти меня. Тебе же все равно.
Ухмылка, с какою общался до этого Громов, немедленно испарилась с его кривящихся уст. Брови надломились, как молнии на синеве горизонтной. На лбу образовался ряд морщин, выдающих удивление чувств.
— Ты совсем, что ли, чик-чирикнулась, Ланская? С какого такого хрена «мне всё равно»?
Тамара заикнулась, дабы протараторить что-нибудь про работу: про милицию, куда намылился Димка, про судебный архив, куда они с Тимофеем намеревались трудиться пойти. Однако удалось ей лишь пискнуть жалостливо и надрывно, так как слезы вновь стали бедняжку душить.
Юноша отреагировал на это незамедлительно:
— Вот ты дурная. Иди сюда.
Ночь окутала мир шелковым покрывалом. Луна касалась уже-юристов, переливаясь на их волосах. Парень и девушка, объятые тесно друг другом, казались частью магического пейзажа и их дыхания перекликались с шепотом зарождающегося дня. Вокруг них царило покойное безмолвствие. Звёзды светили ярко-ярко с небес. Пожалуй, весь космос замер, томясь в будоражащем предвкушении и гадая, что творится у каждого из этих двоих в сердцах и душе.
— Я буду скучать, — прошептала в мужское плечо Тамара и, зажмурившись, позволила очередной слезинке скатится по щеке.
Помедлив (что для Громова значит подумав хорошенько), юноша голосом низким прохрипел:
— Я думал, ты гораздо умнее, Ланская. Неужели ты не замечаешь очевидных вещей?
Тома робко подняла взгляд, чтобы заглянуть в глаза карие, но запнулась о загадочную полуулыбку, которая поселилась на Димкиных губах. Оказывается, они умеренно пухлые и гармонично очерченные, благодаря чему выгодно оттеняется маскулинность его постоянно небритого лица.
— Кхм-кхм… — постаралась собраться с мыслями девушка. — Я не расслышала. Что ты сказал?
Не произнеся ни слова, эти самые губы коснулись девичьих, пробудив каскад надежно спрятанных чувств. Тамара стушевалась, испытав впервые такое волнение, от которого в груди пожар разгорается, а не леденящий душу мороз. Поцелуй был достаточно нежным и осторожным, но в нем ощущалась сила, что могла перевернуть вверх тормашками мир. И Ланской показалось, что теперь ничего, кроме Димки, не существует и вот таких его проявлений непорочной любви.
Во время Томкиных аналитических рассуждений Громов пришел к заключению, что она расценит его поступок как-то не так. Он на дюйм отдалился, почуяв ее смятение, но она потянулась к нему, чтобы в ответ ласково поцеловать. И дыхания их вновь слились в одном единственном ритме. Его руки крепко прижали девушку к себе. А ладошки ее гладили его напряженную спину, изучая пальчиками рельеф поджарых плечей.
— Дим…
— Ланская, помолчи, пожалуйста. Умоляю, не порть момент.
Накрыв ее улыбку своей ухмылкой, Громов увлек не дюже опытную особу в пылкий поцелуй. Обвив Тому за талию и притянув к себе еще ближе, молодой человек прижал ее к кирпичной стене…
Время от времени пара отрывалась друг от друга и заглядывала в глаза нежно. Она смотрела на него, излучающего сладкое ожидание, пока он трогал ее щечки, что бархатистее орхидейного лепестка. Происходило наконец то, что считалось всем их окружением неизбежным: та вариация судеб, коя очевидна и правильна и словно заранее предопределена.
— Теперь-то мы можем поговорить или ты всё ещё занят? — хихикнула девушка, не прерывая поцелуй.
— Что ты хочешь услышать? — пробормотал Димка, не отвлекаясь. — Надеешься, что я тебя теперь просто так отпущу?
Эта фраза, сопровождаемая обжигающе горячим дыханием, необъяснимым импульсом внутри Ланской отозвалась, потому барышня, что была доколе мягка и податлива, от губ его отстранилась и немного назад подалась.
— В чем дело?
Тамара смотрела на него чарующим взглядом и наслаждалась мыслью, что Громов не может оторваться от ее зацелованных уст. Он зависим, охвачен пеленою желания, и в глазах его взрывается целая партия искрящихся чувств.
— Пойдем на плед, — вырвалось из ее рта соблазнительно приоткрытого и из Димкиных рук разом вся сила ушла.
Он нервно сглотнул, поморгал ошарашенно, но не успел ничего путного толком сказать; девушка, взяв его за ладонь слегка даже влажную, направилась поступью твердой к оставленным ими вещам.
— Хомячок, — просипел он, ковыляя безропотно сзади, — ты меня пугаешь, если что.
— Сама боюсь, — призналась честно Ланская, но решительно и не отступая шагала вперед.
Добравшись до пледа, где лежала гитара, которую украшали царапинки и наклейки из жвачек «Love is…», Тамара сделала глубокий вдох и развернулась личиком к парню, что осматривался озадаченно по сторонам. Прикусив задумчиво губку, выпускница перевела взгляд на Луну серебрящуюся, словно совет ей могла дать верная спутница Земли. Но она молчала, бесстрастно наблюдая, за тем, во что выльются завихрения судьбы.
Возвратившись глазами к Громову, над которым оторопь снискала управу, Тамара совершенно по-детски перекатилась с пятки на носок.
— Может, по домам? — спросила она, натянув уголки рта усилием воли.
Брови Димки сложились сначала зигзагом, а затем и вовсе дугой. Он похлопал глазами еще более недоуменно да наморщил максимально задумчиво лоб.
Состряпанная ею улыбка ситуацию не разрешила. Суетливые движения пальцев выдавали разношерстных эмоций калейдоскоп. Пока Тамара искала, куда ей глаза понадежнее спрятать, Громов взял в свою руку ее прохладную ладонь:
— Если ты думаешь, мол, мне только одно от тебя нужно, спешу расстроить. Это не так.
Ланская тем временем уставилась на гитару, которую, помимо наклеек мультяшных, украшали две или три с изображением полуголых девах.
Юноша постарался сиюминутно скрыть следы пубертата, переложив инструмент вниз лицевой стороной. Распрямившись и радуясь, что щетина прикрывает стыдливый румянец, он заявил, подкрепив мягкой улыбкой свой размеренный тон:
— Я не собираюсь тебя торопить или склонять к чему-то скабрезному. Просто маякни, когда будешь готова сама.
— Скабрезному? — приподняла бровку ехидна. — Ты где таких слов нахватался?
— Не поверишь. Прочитал.
Приподняв ее личико, Дима вновь поцеловал девушку. Мягко и бережно, как транслируются порядочность мыслей и благородство ума. Он и не думал давить или принуждать ее против воли. Несмотря на брутальность, внешне представленную, идея брать кого-то нахрапом Громову была императивно чужда.
Уловив настроение амурное, пара, обнявшись, на плед уселась. Целуясь исключительно романтично и по-невинному, они наблюдали, как ночь превращается в розоватый рассвет. Как черное небо озаряется слоистым алым свечением. Как звезды исчезают, растворяясь во мгле. И как месяц сменяется огромным солнечным шаром, что грузно поднимался, златом пронизывая облака…
Они лежали на пледе, окутанные обоюдным молчанием, которое только ветерок приятным шуршанием нарушал. Она жалась к его груди, слушая биение пылкого сердца, а он, кружа пальцами, ее плечико ласкал. В какой-то момент, никем из них не планируемый, их губы в очередном поцелуе слились, и касания эти чувствовались как нечто головокружительное, что опьяняет и дразнит, заставляя большего хотеть.
Ладонь Димы плавно опустились на талию барышни; затем на поясницу, нырнув под хлопковой футболки ткань. А ее ноготки стали царапать линию его ключиц выпирающих, пока губки девичьи скользили по мужским губам. Подхватив избранницу под бедра, Громов перевернулся, нависая теперь над ней, и уже его уста стали ее лебединую шейку исследовать: обдавать жарким дыханием и покусывать кожу, пахнущую, как карамель.
Тома ворошила его волосы, ощущая густоту и мягкость; прикрыв глазки, она испытывала незнакомых эмоций набор: непередаваемый трепет, обжигающий холодок под ребрами и приятную тяжесть, что атаковала блаженным спазмом нутро. Ее зрачки отражали угасающие на рассвете звезды. Порозовевшие щечки сверкали румянцем, придавая безвинный, несмотря на обстоятельства, вид. Остановиться так или иначе было уже невозможно. Ласки Димы уносили ее в пучину ненасытности.
— Ты точно не против? — просипел, заглянув Ланской в глаза, Громов, что секунду назад ей сладострастные фразы на ушко шептал.
— Тут такое дело, — покраснела еще интенсивнее Томка. — Я… ну, как бы так тебе сказать…
Смущение заковало девушку в цепи. Ей стало не по себе, точно она вечеринку века сорвала. Пока Тамара подыскивала слова, чтобы обрисовать, на ее взгляд, конфузную картину, Дима паузу своим изречением осмелился занять:
— Ланская, ты вообще нормальная? — он одарил пассию взором смешливо-умилительным. — Такого не стыдятся. Тем более по нынешним порам.
— Что ж мне, важничать теперь прикажешь?
— Как минимум, ценить себя.
Взгляд его был полон такого упоения, каким только глубоко влюбленные ухитряются смотреть. Дотронувшись до губ Тамары чувственным касанием, Громов опустился на руках пониже к ней. Томе нравилось быть прижатой его телом и, будучи согласно обездвиженной, приливы страсти ощущать. Нравилось, с каким он её целует пиететом, словно за чистоту и целомудрие «спасибо» говоря.
Мгновением позже Дима взялся стаскивать с избранницы одежду, будто удаляя скрывающие истинную красоту слои. Его шершавые ладони заскользили по участкам оголенной кожи, оставляя за собой пышущие жаром страсти полосы. Он продвигался дальше, освобождая девушку от джинсов. Его руки исследовали жадно девичий силуэт. Тамара похотливо охнула, поддавшись на уловки мужского магнетизма, когда ее плечики лишились кружевных бретель.
Нетерпимо извиваясь, она стащила с любовника футболку. Поцелуи становились влажными, дразнящими, сводящими с ума. Лучи солнца согревали пару, соединенную любовью. Как распустившийся бутон, цвела огнем пульсирующая страсть. Объятия робкие превращались в тесные, а прикосновения — в вызывающие дрожь. Движение каждое сопровождалось томной негою. Звуки мокрых поцелуев добавляли в близость новых граней миллион.
Его фигура жилистая услаждалась девушкой; квадратные мускулы практически искрились под мягким светом зари. Она же была совершенно другой: округлой, изящной. Линии, кои обрамляют картины, — вот что напоминали очертания ее обнаженной груди.
Вовлеча Тому в очередной поцелуй, Дима потянулся к рюкзаку, рядом с гитарой небрежно валяющемуся. Расстегнулась молния. Звякнула пряжка его ремня.
— Даю последний шанс убежать, — ухмыльнулся он в искусанные им же губки.
— Не дождешься, — отчеканила Фурия и густо покраснела, фольгированную обертку презерватива увидав.
Громов мягко подтолкнул ее лечь, дабы избавить от стыдливого наблюдения, и занял слиянием уст, пока скомкано избавлялся от джинсов и белья. Тамара вся трепетала от невыносимого боле выжидания и не смогла сдержать стон, когда ее ножки развела в стороны его властная рука.
— Только не молчи, если что-то… пойдет не очень.
— М-да уж, Громов, — закатила иронически глазки Ланская, — в прелюдиях ты не мастак.
Усмехнувшись скорее нервно, нежели с привычным бахвальством, Дмитрий девушку к себе за бедра чуть ближе притянул. И глаза его, заблестевшие почти плотоядно, забродили по телу, что нежилось перед ним.
Накрыв собой барышню, он проник осторожно и плавно. Её бедра инстинктивно двинулись в такт его повторному толчку. Томе потребовалось время, чтобы свыкнуться с неведомым доколе ощущением, и Димка терпеливо давал ей его.
— Все хорошо? — шепнул он ей в ушко, обдав горячим дыханием и тем самым заставив лоно приятно заныть.
— Да, — самую малость соврала ему Ланская и попросила продолжить, его шею ладошками обвив.
Она позволяла кавалеру вести её и следовала за ним и импульсом наслаждения. Вздыхала, стонала, от его бархатистого тембра лишалась ума. В сей момент они были едины, переместившись в иную реальность, где хотелось вечно любить друг друга и сгорать в горячих объятиях дотла.
Рваные поцелуи, ритм ускорившийся, тела влажные… Дима склонился, зарывшись носом ей в плечо:
— Моя любимая, — прошептал он на выдохе почти неслышно. Так, будто сказано это было единственно для него самого.
Это признание, кое можно считать лишь мыслью случайно вслух озвученной, подействовало на Тамару как катализатор чувств. Она прижалась плотнее к парню, что двигался всё еще жалеючи, но темпераментнее с каждой секундой другой…
Сквозь легкую вуаль утреннего тумана начинал властвовать нежный цвет рассвета. Первые лучи, словно персты, дотрагивались до крыш домов. Ветви деревьев, проснувшись от сумерек, заколыхались под дыханием свежего ветра, который приносит с собой аромат свежей росы и звуки птичьих голосов.
Заря медленно поднималась над Алтуфьево, окрашивая небосвод в тона бледно-розовые. Мягкое свечение разгоняло ночной непреодолимый мрак. А тени, казавшиеся до этого густыми и зловещими, стали исчезать, расплываясь и уступая место теплу нового дня.
Юноша, что покоился на спине, повернул и приподнял слегка голову и невольно затаил дыхание, окидывая взглядом девушку, задремавшую на его груди. Её тяжелые волосы, чуть-чуть даже влажные, растрепались по плечикам, но лежат еще лучше, чем у принцесс из анимированных кинокартин. Губы слегка приоткрыты, дышит она ровно и тихо, как будто во сне её нет ни забот, ни тревог.
Взгляд Димы, изучающий новую для него Тому, был полон нежности и любви; его мысли сконцентрировались исключительно на представлении, какая их жизнь отныне ждет впереди.
Одарив возлюбленную едва ощутимым поцелуем в макушку, Громов кладет обратно на рюкзак свою голову и улыбается, прикрывая перед грядущим засыпанием глаза. И сердце его согревает изнутри надежда непреложная, что никакие обстоятельства их с Ланской никогда не разлучат.
