Дети подземелья: Альт

      Говорят, запахи обладают магической силой — такой, какая способна в особенный жизни момент погрузить. За считанные секунды возможно оказаться в обстоятельствах, которые дороги сердцу: услышать голоса и звуки, а порой даже получается прикосновение родных рук ощутить. Вот и сейчас Влад совершенно явственно уловил тот самый запах — ни с чем не сравнимый шарлотки аромат.       Вынырнув из кровати, Зимовцев бесшумно (на цыпочках передвигаясь) покрался на кухню, где мама готовила воскресный пирог. Она всегда пугалась внезапных появлений своего маленького хулигана, что каждый раз норовил подловить её и до взвизга напугать. Хохотал он потом так заливисто, что ворчать и сердиться Лариса Борисовна даже не помышляла. Да и способно разве материнское сердце искренне злиться на свое дитя?       И вот она кухня, пребывающая под покровительством янтарного света. На подоконнике колосится запашистая герань. На обеденном столе лежит тетрадь, где выведены рецепты, полученные от подруг и бабушек. Конфорки испускают уютный рокот и треск. А мама Влада, в чьих руках даже чайная ложка становится уникальным инструментом кулинарии, суетится вокруг плиты.       На сей раз Зимовцев не решается довести мать до исступления эмоций: стоит себе тихонько, облокотившись плечом о дверной косяк; он с улыбкой наблюдает, как родительница хлопочет и справляется с крутым тестом, пока первая партия хлебобулочных принимает в духовке жар.       — Ставь чайник, ма, — не сказать чтоб громко заявляет о себе юноша, всё это время подглядывающий за хозяйкой с доброй ухмылкой на устах.       Но женщина, увлеченная бытовыми хлопотами, всё-таки всем телом вздрогнула и прижала к груди полотенце, которым пыталась противень из духовки достать:       — Сынок! Ну нельзя же так с матерью! Мне вообще-то уже не шестнадцать лет.       Мастерица шарлоточных дел вздохнула, смахнув со лба капельку пота, и повернулась наконец к невзрослеющему озорнику лицом. Улыбалась она сыну совершенно искренне, нежно и ласково, вот только фартук её накрахмаленный был полностью кровью залит. Кожа белая, губы синие; на шее сочится рана, словно её зверь лесной пытался разорвать. Парень от увиденного, как от лешего, назад шарахнулся и, не удержавшись на ногах, навзничь упал.       — Владюша! Ну что ты, сыночка? — источая материнскую заботу, Лариса Борисовна двинулась с места, чтобы ребенку помочь. — Будь осторожнее. Что ж ты по сторонам не смотришь? Надо всегда внимательным быть…       Салага открыл глаза и увидел перед собой узор ковра настенного. Сиплый вздох сорвался с его губ, будто лёгкие скрипнули, как Марадоновской «ауди» тормоза. Холодный пот облепил загривок, душу — ледяные мурашки. Страх пронизывал тело, точно ядовитый клинок.       Влад сел на кровати, обхватил голый торс руками. Он никак не мог справиться с подкожной дрожью, из-за которой даже колени тряслись. Не мог проморгать лицо, явившееся ему во сне кошмарном. Мертвецки серое лицо матери родной.       В глубине его души кипел океан неизлечимой печали. Воспоминания душили юношу каждую ночь. Казалось, время никогда не пойдет вперед, и он будет вечно окружен холодом и молчанием, где когда-то были теплые объятия и нежные слова, которыми его одаривала мать.       Душа изранена, сердце исколото картинами прошлого, будто иглами. Боль его невыразима, непередаваема и занозой в сердце сидит. Она подпитывается сожалением и неразрешенными вопросами. Непонимаем, почему всё случилось именно так.       После каждого подобного сна, а их было целое множество, Зимовцев раз за разом словно заново то чувство полной беспомощности проживал: когда отец кинулся на маму с ножом и нанес ей не совместимые с жизнью раны, маленький Владик отчаянно пытался крохотными ручонками поток её хлынувшей крови сдержать. Он не плакал, не хныкал, не звал на помощь. Думал лишь о маме, сердце которой затихало в груди…       Лариса Зимовцева умерла быстро, еще до приезда скорой. Умерла, захлебываясь кровью, на глазах сына, которому не удалось ее спасти.       Точно дирижерской палочкой, Салага полоснул Тимура ножом по горлу. На стены брызнула темно-алая кровь. Мужчина, причастный к подрыву, инстинктивно задергался, схватился за шею. Но было поздно — он уже ничем не смог бы себе помочь.       Картина отвратительная, жуткая, страшная. Но самое ужасное — всё случилось на глазах маленькой крохи, что из своего убежища осмелилась выйти в коридор. Когда Тимур, организовавший покушение на Беловых, упал перед дочерью замертво, девчушка на всю квартиру звонким криком зашлась.       Зимовцев переменился в лице, Фома и Марадона, остолбенев, смотрели на Фила. Двухметровые парни замерли в смятении перед малышкой, что заплакала навзрыд.       — Пап? — она подбежала к отцу и осторожно тронула его за плечо мускулистое: — Пап, вставай!..       Но ей не ответил никто.       Она села на пол, рыдая взахлеб, и продолжила тормошить аккуратно родителя, веря и надеясь, что он вдруг очнется, что он оживет.       — Дяденька, что ты ему сделал? — обратилась она к Салаге, который застыл обездвиженным изваянием. — Мой папа теперь умрет?       Она плакала, вытирая маленьким кулачком слезы с пунцового личика. Плакала и смотрела на Влада, а парень боялся даже дышать. Его пальцы, вцепившиеся в рукоятку ножа, тряслись лихорадочно. Позади девочки он видел себя-малыша и зарезанную отцом мать.       — Дяденька!..       Салага затряс головой и детский голосок стал угасающим эхо. Однако от прошлого, как парню казалось, убежать не удастся никогда. Он сам себя изводит, прокручивая, как пленку, кинохронику тех ужасных событий, которые закрутились, словно спирали ДНК.       Вооружившись сигаретой, Зимовцев вышел на балкон и улегся локтями на перила. Мысли его сосредоточились на девочке, которую он так жестоко лишил отца. Что дальше с ней станет? Она, как и он, всю жизнь маяться будет? Или найдет в себе силы давать людям шанс?..       Влад курил и смотрел, как птицы сегодня нервно порхают, хотя небо было безмятежно и светло. Пятый час утра, Москва лишь только просыпается, и пока улицы пусты, Зимовцев решил время даром не терять. Затушив окурок, он отправил его в банку из-под пива и вернулся в комнату, со стула схватив защитного цвета футболку и мешковатые штаны. Душ, завтрак, телевизор, утренний кофе — все привычные ритуалы Зимовцев решил отложить на «потом».       Он взял с полки ключи от авто, нырнул в «лже-пумовские» кроссовки и запер дверь за собой, намереваясь к Глебу перед началом дня заскочить.

***

      Ходить в гости по утрам Салага не считал поступком мудрым, однако есть места, где строгого графика посещения нет. Миновав выкрашенный в черный забор, оградку и ряды плит каменных, он завернул туда, где раза два в неделю точно бывал.       — Салют, братик, — поздоровался он с тем, кто под гранитом покоится, и протер ладонью песок с выбитых на камне дат. — Ну что, может, покурим?       Юноша чиркнул зажигалкой, раскурил сигарету и водрузил пачку «Винстон», как бы угощая, на надгробия грань. Сиюминутно на соседствующей с могилкой березе воробьи задрались: расчирикались сварливо и схлестнулись в бою.       — Ну ладно, ладно! — вскинул руки закусивший зубами цигарку Салага. — Понял я, понял. Не бубни. Зожник, твою мать…       Глеб Самойлов — дзюдоист, чемпион и рьяно выступающий за здоровый образ жизни юноша — был ярым противником всего, что сокращает, собственно, жизнь. Он всегда выписывал смачные подзатыльники своему товарищу за употребление чего-нибудь градусного и за папироски, которые Влад вечно за ухом таскал.       — Доволен? — Салага затоптал сигарету и спрятал пачку в кармане. Пернатые тем не менее не прекратили дуэль. Правда, наскучило им ограничиваться одной лишь веткой, потому они взмыли в небо, продолжая друг на друга нападать.       Проводив взглядом птиц, Влад вздохнул и присел на корточки; вперился в цифры, от которых каждый раз внутри образовывался противный холодок. «1971-1989». Восемнадцать, черт подери, лет. Кто мог подумать, что спортсмен, которому пророчили славное, светлое будущее, наложит на себя руки, оказавшись в тюрьме.       — Братан, бои на тотализаторе? Ты серьезно? — Влад аж раскачиваться на стуле перестал. Брови его полезли вверх, губы покривились сомнительной ухмылкой, отчего Глеб, сообщивший другу последние новости, вмиг стер улыбку со своего лица.       — Что ж, спасибо за поддержку. Я так и знал, что ты порадуешься за меня, — хмыкнул Самойлов и плюхнулся на диван, запрокинув к потолку голову, пока товарищ, гостивший в его доме примерно неделю, колесики на стуле на прочность испытывал (ломал).       Влад какое-то время улыбался и молчал, ожидая услышать игривый смех и признание «Розыгрыш!», но занудный, по его мнению, дзюдоист и не думал такое объявлять. Зимовцев от нетерпения вскочил со стула и на диван рядом с другом рухнул, не позабыв подушку под бок для удобства запихнуть:       — Слышь, Глебас, ну ты же несерьезно? Тебе там шею свернут, как два пальца обоссать.       Самойлов не отреагировал ни словом, ни действием — продолжал рассматривать бесцельным, немигающим взором люстру и карниз. Завербованный мерзким докторишкой после медосмотра, он не знал, о чем в первую очередь ему грустить: о нововыявленной болезни, которая сделает его бестолковым овощем, или о том, что со спортом покончено, а ведь в этом вся его жизнь.       — Аллё, гараж! — дабы привлечь внимание, Зимовцев со всей дури вдарил по крепкому плечу дзюдоиста, чем наконец-то обратил его взгляд к себе. — Хорош зенки закатывать, как томная баба. Говори, куда ты, а значит и я, влип!       Далее был бой, потом еще и еще схватки. Ходыкин — лысый черт с бородой — платил Глебу сущие копейки за выход на ринг. Юноша не слушал Влада, который всеми фибрами души ненавидел всю эту падаль, что приходит поглазеть за деньги, как один человек причиняет другому боль. Зимовцев с трудом выносил эти шоу и все эти сальные крики, но каждый раз был рядом, когда Глеб шел спонсоров «развлекать». Влад даже раз пять утаскивал друга полуживым с ринга, когда ввели новую опцию «плати тройную таксу, чтобы четверо дрались против одного».       — Еще раз согласишься, я тебя сам отмудохаю! — отчитывал за кулисами еле дышащего спортсмена щупленький Влад. Не только отчитывал, но еще и нашатырем приводил друга в чувства и пытался как можно скорее остановить хлещущую из его разбитого носа кровь. — Ты же медалист, твою мать, чемпион! В конце концов, зожник! Посмотри, где ты сейчас! В какую задницу встрял!       Глеб в это время тщетно пытался различить, где земля находится, а где небо, но всё же понимал, что в словах друга есть истины зерно.       — Скоро Новый год. Клиенты делают тройные ставки…       — Лучше заткнись, — прервал Зимовцев его речь.       Самойлов, который уж очень хотел помочь родителям и накопить капитал для открытия «бизнеса» с Владом, вправил шею и вслух сам себе пообещал:       — Ладно, добью декабрь и с меня хватит. Походу, мне на пенсию пора.       Но в конце года случились иные события. Спонсоры чего-то не поделили с вербовщиком в белом халате и решили надеть на его голову плотный, полиэтиленовый пакет. Вероятно, и тогда Ходыкин не нашел с ними компромисса и общих знаменателей, посему на его шее образовался глубокий ножевой порез.       Круг подозреваемых сузился всего лишь до одного человека, правда он — Филатов Валерий Константинович — скоропостижно отправился в Ленинград. И, похоже, имелся у него профессиональный, власть имущий ангел-хранитель, ибо бравые милиционеры не стали за ним охотиться, а постучали к Самойлову в дверь.       Глеб был арестован, подвергся классическим пыткам: ничего экзотического, по стандарту — избиения и засовывание игл под ногти на руках и ногах. Всё в целях профилактики и лишь бы невиновный поскорее сознался, какое страшное злодеяние супротив общества он сотворил.       Ни Владу, ни родителям Глеба не удалось повлиять на ход стремительно развивающихся событий. Они даже не успели обмолвиться с «подозреваемым» перед ночью роковой. Зимовцев никогда не забудет звук особенно громко затрещавшего по утру телефонного аппарата и как тетя Наташа, задыхаясь в трубку, сообщила ему страшную весть.       — Эх, братик, братик… — выдохнул Влад, всматриваясь в лицо, что улыбалось ему с плиты надгробной. Такое светлое, лучезарное, доброе… От этого в груди становилось еще больнее.       Глеб не был слабохарактерным, не был мямлей или нытиком, однако любого человека возможно сломить. Череда несчастий, сложности, вбитая в его мысли болезнь мнимая; бои на тотализаторе, обвинения в том, чего он не совершал… Салага считал, что его друг не смог с позором смириться, на который он свою семью обрек косвенно. Самойлов всегда отличался гипертрофированным пониманием того, что такое достоинство и честь. Это куда больше, чем просто репутация или шлейф реноме, тянущийся за именем. Это то, что никто не имеет право отнять.       Оттого Глеб, вероятно, и пошел на столь шаг отчаянный. Подумал, что игра больше не стоит свеч. Вот так за каких-то полгода может измениться судьба лихо, что подающий надежды спортсмен лишил себя жизни в восемнадцать лет.       Потом были похороны и эра беспросветного алкоголизма. Влад пил, как черт, потеряв счет неделям и дням. Три месяца парень был занят только тем, что искал, чем бы залить свое горе и где бы найти причину, чтобы дальше хоть как-то жить…       Около часа Влад просидел на могиле Глеба Самойлова. Молчал и даже не курил, чтобы зожник не серчал. Молчал, а ведь так хотелось поговорить, как в старые-добрые. Ведь только лучшему другу Зимовцев мог душу, не стесняясь, раскрыть.       Поднялся ветер, раздался глухой шум откуда-то сверху. Вжав голову в плечи, Влад поднял взгляд ввысь. Вертолет, огромный и мощный, летел стремительно над белокаменной, будто бы опаздывал на майский парад.       — Ладно, братик, — вздохнул Салага и поднялся, размяв онемевшие ноги. — Поеду я. Ты уж не обижайся на меня.       Самойлов молчаливо глядел на товарища, что был всегда на пять месяцев младше, а теперь обогнал его на два года почти.       — В субботу загляну. Ты же меня дождешься?       От этого дурацкого вопроса Влад аж сам бровями покривил. Не зря Шеф советует молчать, чтобы сойти за умного и дабы очередную чушь не сморозить, от которой стыдно всем вокруг.       — Прости, братик. Ляпнул как всегда.       Зимовцев приложился ладонью к надгробию на какое-то время; погладил фото, имя и даты, думая о чем-то личном, что мог только Глебу рассказать. Необъяснимо, но в груди его словно нечто тугое разжалось. Словно некто незримый, но рядом вечно присутствующий обнял его по-свойски, как в былые года.       — Спи, братка, — прошептал Салага на прощание тихо и, перешагнув через низенькую оградку, зашагал к выходу, где старый уборщик с метлой прибирал.

***

      К восьми утра Москва всегда преображается: люди выдвигаются на работу, пенсионеры на дачи, трассы забиваются машинами, а автобусы людьми. Обычный четверг, ничего феноменального. Правда, сегодня по тротуарам Арбата маршировали отнюдь не мирным шагом роты солдат.       Бирюлево, конечно, не центр столицы, однако район густо заселенный. И люди, как виделось Владу, здесь чем-то напуганы всерьез. Тем не менее он не стал гасить песни Хоя, чтобы включить радио. Он спокойно вел авто и не думал даже, что стоило бы начать паниковать.       Зимовцев перестроился в крайний ряд, чтобы повернуть в квартал Марадоны — пора иметь совесть и отдать законному владельцу перед сменой на Рижском его драндулет. Но на троллейбусной остановке, к счастью или к сожалению, Влад распознал знакомый силуэт.       — Здорово, бандитка! — поддержанное «ауди» притормозило около бордюра и Салага, высунувшись из окна с пассажирской стороны, улыбнулся во все свои почти здоровые тридцать два.       — Привет трудящимся, — загадочно ухмыльнулась ему Тамара, облаченная в черную майку, с которой Владу показывал фривольную «козу» один из солистов группы Kiss.       Отношения между девушкой Фила и его любимчиком складывались крайне положительные: на руку играла небольшая разница в возрасте, пристрастия обоих к музыке и куча иных, только им понятных причин. Да и, признаться, сложно не очароваться болтуном и затейником Салагой, который и Ленина, дремлющего в Мавзолее, смог бы, если б постарался, разговорить.       — Куда лыжи намылила?       — На Воздвиженку.       — А мне почему не набрала?       — Да не буду же я тебя дергать по каждому поводу, — пока-Ланская скромно опустила к асфальту глаза.       — Садись, студент, — Зимовцев отпер дверь и постучал ладонью по пассажирскому сиденью. — Шеф мне голову оторвет, если узнает, что ты по городу слоняешься без меня.       К остановке меж тем подъехал троллейбус, полный до отказа: людей битком и у каждого дел невпроворот. Тамара посомневалась буквально мгновение и все же решилась:       — Ну, если только ради твоей многострадальной головы.       Девушка расположилась на пассажирском и легонько захлопнула дверцу. Машина тронулась с места и вклинилась в средний ряд. Ни Влад, ни Тамара в ту минуту еще не догадывались, какие матушка-судьба припасла для них испытания на предстоящий денек.       — Суетные все сегодня какие-то, тебе так не кажется? — спросила та, что, как и Влад, не любила новости с утра по телевизору или радио узнавать. — Аж не по себе: все куда-то бегут, все хамят, еще и толкаются…       — Не боись, Томка, — хмыкнул Салага, что бравировал тем, как вольготно сидит и как вальяжно держит руль. — Пока я жив, с тобой ничего не случится. Я Шефу обещал, а я обещания всегда держу.       Чтобы перевести разговор в более позитивное русло, Влад завел тему о Цое. Увлеченные беседой, они с Тамарой не сразу заметили, что за «ауди» постоянно плетется подозрительный автомобиль. Увы, Влад не посмотрел в нужное время «по сторонам», о чем его предупреждала мама. Быть может, это бы его сберегло…