Бугай

*** — Да поторапливайся ты уже, дурья твоя башка! А не то мы пропустим все! Ну же, Сарил! — рыжий Руфус тянул и тянул его за рукав. Ивар и Фидо нетерпеливо приплясывали подле. — Ну чего я там не видел?! Отстаньте! — мальчишка натянул драную дерюжку до самых ушей, завернулся в нее как в кокон, — он всю ночь маялся животом, бегал до ветру и только под утро удалось наконец задремать. Так нет же — примчались, орут как оглашенные, тянут куда-то… — Там бугай! Настоящий бугай на площади! — выпалил Фидо. — Шпиона-кунари поймали и привязали к позорному столбу! Весь Тарент поглядеть на него собрался! Сон как рукой сняло! Сарил отбросил в сторону покрывало, рывком сел и вытаращился на Руфуса и близнецов: — Брешете! Чего шпиону у нас тут вынюхивать?! Тарент — дыра, какие еще поискать. И до границы от нас далеко… Ивар пожал плечами и хмыкнул: — Далеко ли — близко ли, а рогач этот поганый нашим доблестным стражникам все же попался. И поглядеть нам сейчас на него страсть как охота. А коли не хочешь — так оставайся, и без тебя все разведаем! — Ну уж нет! Дудки! — Сарил подхватился, затянул потуже завязки штанов, выбежал из лачуги вслед за друзьями. — Айда! Взапуски! — Кто последний — тот дерьмо! — Сам дерьмо! … Они неслись по крутому склону, поросшему леспедецей, полынью, нивяником… На бегу сшибали головки цветов, ловили разинутыми ртами ветер… Неразлучная четверка, названные братья. Отверженные. Руфус, рыжий как огонь, забрызганный крапинами веснушек от макушки до самых пят. Такой же рыжий, как и его отец-запойный пьяница, в приступе ярости зарубивший топором жену и двоих дочерей, сгинувший бесследно на каторге. Руфус же не только масть, но и нрав от него перенял: вспыльчивый и на расправу скорый. Жестокий. Но справедливый. Самый старший и сильный в их банде. Вожак. — Ты, главное, не перечь ему. И все хорошо будет! — шепнул Фидо, а Ивар горячо закивал, подтверждая. Он всегда соглашался с братом и следовал за ним неотступно, как тень. Именно они, близнецы, спасли Сарила прошлой зимой, когда тот замерзал в придорожной канаве, вконец обессилев от голода: подобрали, притащили в их логово… Накормили и отогрели. Сарил-шлюхин сын. Леналас латдин — грязный выродок. Полукровка. Однако же и ему нашлось место в шайке беспризорников: таких ловких пальцев отродясь ни у кого не было! «Прирожденный щипач» — Руфус восхищенно цокал языком то и дело, взвешивая на ладони очередной кошель, срезанный с пояса или вытянутый из-за пазухи зазевавшегося на ярмарке дуралея. — А нечего клювом щелкать! — припечатывал старший, а близнецы покатывались со смеху, хлопали Сарила по плечам, прикидывая, чего бы еще им накупить на раздобытые медяки. . А то и на золото… Тем и кормились… *** Народу на площади — не продохнуть. Четверка резво заработала локтями, пробивая себе путь. Кому-то протоптались по ногам, кого-то двинули в бок. Румяную пышнотелую девку походя ущипнули за сиськи. Та взвизгнула. — Вы что творите, моровы дети? — замахнулся на них дюжий мужик, по виду ремесленник. — Сгинь в бездну, дядя! — Руфус ощерился — ни дать ни взять дворовый кошак. Фыркнул, зашипел, да и был таков. Поминай как звали! Мужик только под ноги сплюнул в бессильный злобе. — Шантрапа голозадая! — процедил в седые усы. И вдруг, спохватившись, спешно сунул руку в потайной карман сюртука, — так и есть! Тот был пуст! — Обчистили! Да чтоб вас Тень всех пожрала! Сучьи выблядки! — взвыл несчастный, но шайка Руфуса была уже далеко и жалобных воплей его не слышала: мальчишки оказались в первых рядах зевак и уставились на пленника — настоящего живого коссита видеть прежде не доводилось! — Вот это буга-ай! — восхищенно протянул Ивар, а Фидо присвистнул. К его мокрой нижней губе прилипла шелуха от семечек, но тот не обращал внимания: во все глаза таращился на здоровенного рогача, прикрученного веревками к столбу на грубом дощатом помосте. Статный, широкоплечий, коссит возвышался над толпой будто монумент, отлитый из бронзы. Неподвижно глядел поверх голов — и глаза его, чуднЫе, темно-лиловые — словно небо в грозу, странно мерцали сквозь завесь длинных воловьих ресниц. Лицо было совсем еще молодым, безбородым, — и каменное, надменное выражение, застывшее на нем, резко контрастировало с этой юностью. Белоснежные пряди рассыпались по плечам, шишковатую лобастую голову венчали тяжелые воловьи рога, — они начинались от самых висков и круто загибались назад. Ни дать ни взять — костяная корона… Сарил тихо охнул, смекнув, что рога человека-быка уже сами по себе грозное оружие: могут пропороть, выпустить внутренности в два счета… Но не сейчас: кунари был крепко связан, да еще и ранен вдобавок. Толстые пеньковые веревки глубоко врезались в его тело, кровь запеклась под носом и в углах рта, на ссаженной скуле, большим черным сгустком застывала на лбу. Рваная рана в плече еще сочилась, привлекая жирных навозных мух, — они гужом вились над пленником, копошились, облепив воспаленную плоть, а тот даже бровью не повел, не шелохнулся ни разу, — разве что острое ухо чуть дернулось… Сарил попытался продвинуться еще, чтобы оказаться сбоку и поглядеть, есть ли у коссита когти и хвост. Зеваки недовольно зашикали, сдвинулись плотней, не пуская. Толпа напирала. С боков, сзади… Мальчишку сдавили со всех сторон, потеснили, втиснули грудью в край помоста, да так, что ребра затрещали. Сарил вскрикнул от боли — тонко и жалобно, силясь вырваться, заозирался в панике, выглядывая друзей — тех нигде не было! Вскинул голову — и встретился взглядом с косситом, — тот уставился прямо на него! У Сарила от неожиданности стало вдруг сухо во рту и язык прилип к нёбу. Над ухом что-то просвистело — тухлое яйцо ударило в основание рога, потекло по лбу пленника склизлой массой. Следом — еще одно. Мимо. Шмякнулось о доски… — Кунарийский шпион! Сучий потрох! — выкрикнули сзади хрипло и зло. — Чтоб ты сдох, погань рогатая! — Убийца детей! Смерть убийце! — надтреснутый старушечий голос. — Смерть! Смерть! — подхватили остальные. — Сжечь! Сжечь его! — зеваки заводились все сильней, распаляя, подначивая друг друга. Слитный рёв голосов покатился, повис над площадью. Так летит лавина в горах — и не остановить её ничем. За спиной бесновалась стихия. Толпа. И ярость её набирала силу. — Сжечь тварь! Чтоб неповадно было! … Хотя Тарент и находился далеко на юге от пограничных территорий Тевинтера, селяне были наслышаны о жестокости захватчиков, о творящемся на оккупированных землях беззаконии: мол, верования там искореняются, семьи разделяются, браки запрещаются и всякий инакомыслящий будет уничтожен! Война длилась уже почти полвека, и многие потеряли родных и близких. Уже пали и Ривейн, и Антива… И этот чужак, схваченный у самых стен Тарента — разве ж он не предвестник скорого наступления иноземцев-чудовищ?! — Сжечь! Сжечь! Гори огнем! — в унисон скандировала толпа. Жара усиливалась. Мух становилось все больше. Черный рой вился над беспомощным обнаженным телом, перемазанным кровью и нечистотами, — кто-то метнул в коссита ведро с помоями, окатив с ног до головы. Длинные волосы слиплись и потемнели, повисли сосульками. Запекшиеся губы растрескались, глаза глубоко запали — видно было, что пленника мучают жажда и боль, но тот по-прежнему хранил гордую невозмутимость: ни один мускул не дрогнул на бронзовом гордом лице! Мухи… Проклятые мухи всюду… Не дают ничего рассмотреть… По лбу, по щекам Сарила тек пот, к горлу подкатывала тошнота. Ему было гадко и страшно от этого зрелища, хотелось убраться прочь, — домой, в их лесную хижину, свернуться калачиком на топчане, зажать ладонями уши, зажмуриться. Не видеть и не слышать этих воплей, распяленных ртов, оловянных глаз, жадных до чужой боли… Зеваки напирали. Кости хрустели. В воздухе плясали черные точки и синие огоньки, пальцы кололи тонкие острые иглы… И тут его захлестнула паника: Сарил понял, что еще немного — и снова придет оно. Непоправимое. То, что стряслось с ним два года назад — и, как он тщетно надеялся, осталось, вымерзло в той придорожной канаве. Мальчишка до крови закусил губу, сжал кулаки — ногти вонзились в ладони. Не помогло. Багровая густая волна поднималась, колыхалась внутри, подступала к горлу. Вот-вот выплеснет! К ногам коссита швырнули охапку соломы… Насекомые взмыли вверх — и снова опали. И тут Сарил вспомнил. Все, до последней детали. Все, что пытался похоронить, стереть, уничтожить. Мать. Над ней так же вились мухи, ползали прямо по распахнутым глазам, лезли в рот и гулко жужжали… Она была уже мертвой в тот день, когда… *** Ланайя, эльфийка из либерати, долго скиталась, наконец нанялась в услужение в придорожную харчевню, а сына пристроила там же, на кухню. Сарил был послушным, хорошим мальчиком: мыл посуду, выносил свиньям объедки, драил полы и обидное прозвище «шлюшье отродье» благоразумно пропускал мимо ушей. Отца своего он не знал, приставать к матери с расспросами опасался, но по внешности своей понял: тот определенно был человеком. «Плоскоухий. Шем!» — людей мать не жаловала, однако же поднималась в номера со всеми, кто ей платил. А платили часто и щедро: белокурая красавица, в стану — перервать можно, как оса… И такая же злющая, острая на язык… Стерва. За это, видно, и поплатилась. Сарил прождал мать всю ночь и все утро. Никогда раньше она так не задерживалась. К обеду, мучаясь от дурного предчувствия, от неясной тревоги, болью стиснувшей грудь, он выскользнул из кухни, крадучись поднялся по лестнице на галерею, принялся скрестись, воровато заглядывать в номера. Поиски закончились на третьем. Солнечный свет полосой падал в распахнутое окно. Золотой. Багровый. Повсюду. Обнаженное тело застыло на смятых, перепачканных кровью простынях. Сплошь, с ног до головы в синяках и укусах… Спутанные светлые волосы водопадом до самого пола. В прядях — бурые сгустки. И мухи во рту. А здоровенный наемник, даже не потрудившийся снять доспехи, их гуда будто не замечал: продолжал вколачиваться как ни в чем не бывало! Зато заметил Сарила, остолбеневшего в дверях, подмигнул похабно ему: — Что, щенок, заработать хочешь? Ну иди, ублажи моего дружка — дам тебе золотой! — Не-ет! — крик выплеснулся из горла, а вместе с ним — черное злое пламя. Заревело, пожрало людей и харчевню, взметнулось столбом до самых небес! Боль и ненависть, страх, горе и стыд — все, что жило внутри, распирало, мешало дышать, вырвалось наружу. Стихия. Магия… Проклятый дар проснулся тогда — и теперь вот просился на волю снова… — Не хочу… не надо… пожалуйста… — Сарил шептал помертвевшими губами. Машинально, как в забытьи. Из последних сил пытался сдержать нависшую над Тарентом смерть. И когда люди заголосили и отпрянули, когда стало вдруг легче дышать, он не поверил — лишь хватал воздух разинутым ртом, как выброшенная на берег рыба. По щекам текли слезы. — Сарил! Вот ты где! Я думал, тебя затоптали! — Ивар и Фидо подскочил с двух сторон, принялись тормошить его. — Бежим скорее! Кунари прорвали оборону и перешли в наступление. Нужно драпать отседова, пока не поздно! Слышишь?! — Да отомри ты уже, малахольный! — Руфус отвесил ему оплеуху. Голова Сарила мотнулась, зубы лязгнули. — Сдохни, рогатая тварь! — кто-то метнул пылающий факел. Солома вспыхнула. Взметнулся сноп оранжевых искр. Лица обдало волной жара… И тут Сарил, не отдавая себе отчета в том, что творит, вырвался из рук друзей, одним махом сиганул на помост, расшвыривая и топча горящие стебли. Выхватил из-за пояса маленький кривой нож, принялся перепиливать веревку. — Ты совсем спятил?! Он же враг! ВРАГ!!! — Руфус налетел на него, сшиб грудью — и они покатились по тлеющему настилу, царапаясь и кусаясь, молотя друг друга отчаянно — не на жизнь, а на смерть. — Это зло, когда вот так вот! Зло в тебе, во мне! Во всех, кто мучает, кто смеется! А раз так — значит, мы заслужили! — Сарил давно сорвал голос, но все равно продолжал сипло выкрикивать в покрасневшее рябое лицо. — Нельзя такое творить! Нельзя изгаляться! Нельзя! Нельзя! — он впечатал кулак прямо в глаз Руфусу. Еще и еще, сатанея, разбрызгивая слезы и кровь из разбитого носа… И никто из них не заметил, как и когда освобожденный коссит разорвал свои путы, перемахнул через дерущихся мальчишек… Бык был свободен как ветер. К вечеру Тарент пал.