Бугай

*** — Как тебя зовут? — Ашаад… Ашаад — «солдат». Иноземцу, басра вашедан, незачем знать иное. В любом случае, предназначение первично. Он воин, разведчик, рука Кун. Пальцы, которые шарят — даже вслепую, ощупывают дорогу, чуют опасность. Внимательные, чуткие пальцы. Потом по этой дороге пойдут остальные. И все будет понятно и просто. Как встарь. Кун действует четко и слаженно. Мудро. Кун – единый организм. В мире все строится по общему принципу, структуры систем повторяются: и в большом, и в малом. И это логично и правильно, в этом высшая красота творения. Как живет и действует тело — так и народ Кун. У народа тоже есть мозг и душа, рабочие органы, живые клетки. Частное не может существовать в отрыве от целого. Вот только… вот только… на то оно и живое, чтобы однажды дать сбой. А что делают с больной рукой? Отсекают — пока зараза не перекинулась на все тело, не отравила здоровые ткани. Но рука не может жить сама по себе! Кто он есть — в отрыве от Кун? Ашаад — рядовой солдат, застрельщик. Прежде носил другое имя — Стэн. Командир отряда. И рядом был Ашкаари. Любимый. Им обоим предписали стать воинами: многие поколения достойных предков проявляли высшую доблесть в бою, верой и правдой служили на благо Кун, не щадя живота своего. Но Ашкаари отличался с самого рождения: он смотрел вглубь себя — и с тем же выражением на лице вглядывался в полуночное небо. Слушал ветер — и понимал его язык. Много думал — и в глазах его отражались звезды. И он показал — тогда-еще-Стэну то запретное и сладкое, что кружило голову и дурманило пуще чем Мараас-лок, заставляло сердце заполошной птицей колотиться в груди. И до сих пор нет-нет да и вспомнится, всплывет в мокрых, постыдных снах: пьяные поцелуи, горячий рот, губы, сомкнувшиеся на члене, подрагивающая головка, яйца, поджавшиеся в предвкушении разрядки... Нутро, такое желанное, тесное, принимает и затягивает в себя. И нет сил остановиться. Они сплетались, будто пряди в тугой косе. Ласкали друг друга, вколачивались как безумные, снова и снова, покуда не падали в изнеможении. Любили. Это стало их тайной, одной на двоих. Их общим счастьем, общей бедой: Ашкаари, тихий философ, искатель сокрытых истин и запретных удовольствий, оказался вместилищем прОклятой силы, магии. И проявила она себя как раз в тот момент, когда жрецы Бен-Хазрат вызнали их секрет, призвали держать ответ: почему, по какому праву кунари забыли о долге, стали одержимы похотью денно и нощно, без перерыва на сон и еду?! Опасные намерения… Ашкаари придушенно вскрикнул, в панике отшатнулся от незваных гостей. С кончиков его пальцев, из глубины глаз сорвались синие молнии, ударили под ноги жрецам. Он сам подписал себе приговор! Саирабаз — вот кто теперь его возлюбленный. ПрОклятый, изувеченный, обезумевший от боли. Монстр. Его сперва били, ломая сопротивление. Потом будто дикого зверя рогатинами прижали к земле, распластывая, притянули руки и ноги ремнями к стальным крючьям. Ашкаари глухо выл, срывая голос, когда ему наживую пилили рога, зашивали суровой ниткой рот, рвали ноздри. Лучше бы просто убили… А он стоял и смотрел. И ничем не мог помочь. Когда-то-Стэн, теперь Ашаад, разведчик на передовой, — кунари разумны, не тратят ресурс почем зря. Перевоспитывают. Его разум вычистили, вылущили, вновь отправили воевать. Он все еще жив, как ни странно, вот только никак не избавиться от привкуса гари во рту: внутри с тех пор стало черно и горько. Он сплевывает и сплевывает украдкой, силясь избавиться от памяти, дурных наваждений, тоски. Потому-то и попался: потерял бдительностью. И, оказавшись в плену, стоя у позорного столба, Ашаад чуть ли не с благодарностью принимает побои: то, что неотступно грызет изнутри, его личная червоточина, отступает наконец на второй план. Становится почти хорошо, почти правильно. И конец уже близок — избавление от всего. Вот только надсадный крик человеческого мальчишки вырывает его из забытья, режет словно тупым ножом: — Это зло, когда вот так вот! Зло в тебе, во мне! Во всех, кто мучает, кто смеется! А раз так — значит, мы заслужили! Нельзя такое творить! Нельзя изгаляться! Нельзя! Нельзя! И внутри вскипает вдруг ярость и гнев, выжигая старую копоть: он выживет! Назло всем! Назло этой войне, назло жрецам Бэн-Хазрата. И, самое главное, поквитается с Арварадом, кривым ублюдком, пытавшим Ашкаари-Саирабаза почем зря… Ашаад зарычал. Жилы его напряглись, спина и плечи вспучились буграми литых мускулов — и подпиленные веревки лопнули, разом опали. Бык был свободен как ветер, предельно собран. Он возвращался мстить.