Мой компас указывал на запад

Растирая покрасневшие от мороза щеки, я поднимался по заплеванной лестнице, широко шагая через ступеньку, стараясь скорее преодолеть расстояние в шесть этажей. Чертов лифт в очередной раз за месяц сломался, и что-то в этот раз мне подсказывало – починен он будет ещё не скоро. Хмурый подъезд огрызался мне в лицо расплывшимися слегка «верни мне долг, урод» и «иногда я ненавижу весь мир», небо через мутные стекла подъездных окон виделось мне отчего-то ужасно близким, точно вот-вот норовило упасть в чуть влажные ладони. И лишь крючковатые пальцы-ветви угрюмых деревьев подпирали тяжёлый свод, не давая тому с грохотом свалиться. На лестничный пролет между четвёртым и пятым этажом вышла дряхлая старушка, я видел её не более десяти раз, хотя жила она здесь довольно давно, но именно в этот момент мое внимание привлёк чужой взгляд. За прошедшие несколько часов по дороге в этот дом я несколько раз ловил на себе именно такие – удрученные – взгляды прохожих, и мне казалось, будто – о, ужас – все и без моих разъяснений знают, дошло даже до смешного: я обернул шерстяной шарф вокруг лица так, чтобы видны были лишь серые полуприкрытые от ледяного ветра глаза, надеясь этим отвести подозрения чужих людей, отменить пресловутое «написано на лице». Я не называл бы себя трусом – эгоистом, пожалуй, не желающим чувствовать горечь на языке от приторной жалости, которая под собою таила исключительную радость. Радость за то, что их самих – жалеющих – дерьмо обошло стороной. Голая правда, раздирающая когтями грудную клетку была известна мне самому гораздо раньше. Я не думал, что умею так хорошо чувствовать, но здесь все же оказался прав. И вот теперь в подъезде на меня глядели обернутые во вспухшие мешки, выцветшие от старости глаза. Это всколыхнуло внутри странный, противный стыд, сразу представилось, будто вместо моего костлявого тела – воронья падаль: ритуал, напоминающий «гляделки» среди воронов был довольно распространён. Инстинктивно я приложил ладонь к застегнутому карману куртки. Эта игра, уже успевшая изрядно потрепать мне нервы на улице, начинала откровенно злить. Я отвел взгляд от старушки, уверенно переступая все выше, желая только беспрепятственно обойти ее. Я чувствовал давно. Интуиция, возведенная в квадрат, которая переходит из последующей готовности в смирение. И ты уже готов. Ты уже понимаешь, что всё, что осталось, – неизбежность, которая подступит, подхватит и сокроет во мраке. Я обошёл, зашагал дальше и вскоре оказался перед чёрной металлической дверью, у верхнего края которой висели когда-то позолоченные семёрка и тройка. Вторая цифра, однако, совсем утратила былую яркость и рядом с все ещё блестящей соседкой выглядела довольно уставшей. Тут щёлкнул с внутренней стороны замок, и дверь слегка приоткрылась, выдыхая тепло квартирных комнат, запах средства для мытья полов и куриных котлет. Такое сочетание вызывало, пожалуй, лишь желудочные спазмы. Я схватил ручку и потянул дверь на себя, осторожно заглядывая внутрь. В прихожей меня ждали привычные глазу три пары обуви, соответствующие времени года за окном, старый зонт с облупившейся краской на ручке и тумбочка с диким количеством дубликатов ключей, карточек и мелких монет. Но вот встречающих в прихожей не оказалось. И только успел я подумать о том, как грустно лицезреть пустоту, как мне навстречу вышла высокая и немного сутулая человеческая фигура. – Привет, – я невольно улыбнулся, ощущая, как просыпается во мне до безобразного редкое желание идти с людьми на контакт. Встречающий как-то неестественно дёрнулся и скрылся в глубине квартиры. Значит, так со мной сегодня решили поздороваться? – Я сказал «привет», Марсель. – Здравствуй, – он нервно схватил стопку вырванных из какой-то тетради листов, лежащих на прибитой к стене полке, которая была точно над тумбочкой, но на которую я сначала не обратил внимания. – Заходи. Переступив порог, я тут же сбросил на пол рюкзак и принялся разматывать шарф и стягивать тяжелую зимнюю куртку. – Тётя готовит ужин. Ты голоден? Марсель остановил свой плавающий, несколько расфокусированный взгляд на мне. И я сразу понял, что последние сутки минимум сон не ступал на порог его комнаты. А мы не виделись каких-то пару дней. «Каких-то пару дней», – вранье. Бледное треугольное лицо его облепили локоны вьющихся каштановых волос, на удивление всегда густых и здоровых. Марсель выглядел слегка растерянным, уголки губ его коротко вздрагивали, казалось, будто он был озадачен чем-то очень важным. И, к своему сожалению, я догадывался, что это могло быть. – Нет, я не голоден, – взгляд поймал серебряное кольцо на пальце. – Ты хотел мне что-то показать? – Да, я, – Марсель крепко прижал к груди тетрадные листы, опуская взгляд, – я снова писал и... – Пойдём, – я кивнул, сделал пару шагов к Марселю и осторожно прихватил его запястье, утягивая вглубь квартиры. *** В спальне Марселя было холодно. Зато пахло дешевым кофе и чистым постельным бельём – другой мир. На стуле, что был плотно придвинут к письменному столу, расположившемуся у правой стены, висел чёрный плащ. Совсем почти выбившийся пояс уныло стелился по паркету. Сам стол, обыкновенно служивший пристанищем для всякого рода хлама, сегодня был удивительно чист. Однако на фортепиано – оно стояло у стены противоположной – расположилась вереница пустых кружек, что продолжали источать слабый кофейный аромат. – Я снова так и не убрался, – Марсель бросил бумаги на стол и повернулся ко мне. – Извини. – Ты пытался, я вижу, – сдерживать снисходительную улыбку было сложно, но я решил не ставить друга в ещё более неловкое положение. «Мой дорогой друг...» – к черту. Пара дней? Я несколько месяцев не чувствовал тепла его ладоней. Заслужили ли мы кандалы? Повезло, что спальня Марселя запиралась на шпингалет. Я дёрнул задвижку дрожащими пальцами, отгораживая нас от остального мира, полного суеты. Наша неприкосновенность могла существовать только здесь и сейчас. Взгляд Марселя заблестел. – Покажи мне, что ты написал, – кандалы были даже не нужны. Мы и сами могли... – Сейчас, – он бросил лихорадочно выискивать записи на столе, кидаясь от одного угла к другому, и, наконец, победно выставил перед собою на полусогнутых руках чуть смятую по углам тетрадь. Сидеть на кровати в одном положении было не слишком удобно, но я не шевелился, только слушал и слушал. На лице пунцовые пятна румянца – признак волнения крайней степени – не выглядели как нечто чужеродное. Марсель громко рассуждал о «ему равносущих», о бельме на глазу тех, кто сторонится поэтического искусства, о том, насколько страшной бывает безудержная страсть. «Вырви перья обугленных крыльев – Нет причины для смерти. Есть тьма». Удивительные эмоции посетили меня, когда прочел он эти строки – сладостный отчего-то страх, выраженный биением сердца под ребрами, и боль от понимания мною пророчества. Стихи Марселя, возможно, не были гениальными, некоторые, может быть, не были даже хорошими, но сегодня – разве не в день, когда ты точно всё знаешь, стоит внимательнее вслушиваться? – И исступление руководит ими – люди ведомы одержимостью, что, кажется, ужасно, но, – Марсель как-то неестественно улыбнулся, – мне нравится думать, что так бывает. Он замолчал, но продолжал смотреть на меня, словно старался вытянуть более явную реакцию на произнесенные им слова. И вдруг я, сам собою не руководя, выпалил: – Я скоро умру. В комнате повисла тишина. Румянец сошёл с треугольного лица, возвращая тому полупрозрачную бледность. – Ангел мой, что ты говоришь? – я видел проступающий испуг, непонимание и недоверие к словам, и понял, что и сам боюсь тоже. Марсель выронил на пол тетрадь, в пару шагов оказался у кровати и упал передо мною на колени. – Что ты такое говоришь? Неужели... – Да. Я взял его теплые ладони в свои и едва не одернул руки, когда почувствовал леденящий холод серебряного кольца – нашей тайны и свидетельства чуть ли не главной лжи этому миру. Марсель продолжал смотреть мне в глаза, молча умоляя, чтобы моё признание обернулось в шутку, глупую и жестокую. Не было смысла в том, что меня убивало, – сюжет моей пасторали был начисто переписан гораздо раньше, и я уже не был главным героем. Дурацкое кольцо на пальце. Я всё-таки руки убрал и неловко отвёл глаза, чувствуя, что не в силах вынести выжидающий взгляд, требующий опровержения тому, что уже случилось. Марсель вскочил на ноги, бросился было к столу, оттуда к заставленному фортепиано, потом снова ко мне. – Нет, – тронуло его губы. Неожиданно он дёрнул со спинки стула плащ, отпер дверь и ринулся по коридору к выходу из квартиры. Уставшая от жизни тётушка принялась жалобно выкрикивать в пустую прихожую его имя, но хлопнула дверь. И его мир рухнул. Тоже. *** Марсель рос удивительно послушным ребёнком. В детских глазах – на тех фотографиях, что я видел висевшими на стене ему было не больше шести – рассудительность, ещё не свойственная ровесникам. А еще Марсель обучался игре на фортепиано: податливые руки и чуткий слух нравились педагогам, им не приходилось, путаясь в разъяснениях, рассказывать о построении музыкальной фразы, о том, что «написанное под строчкой столь же ценно». Когда на небольшой кухне в семье Марселя собирались гости, – люди «рабочие», лишённые возможности знакомства с миром волнующего и вечного – речь так или иначе заходила о его всевозможных талантах. «Сыграй нам что-то на своей трескучей пианине», – просил отец Марселя, шевеля своими спрятанными под густыми усами губами. И гости собирались у входа в комнату мальчика, слушали Грига, Шумана, Чайковского, вздыхали и шептали: «Ах, до чего прекрасно!». – Им не нравится моя игра, – говорил он позже, забиваясь в угол кровати, подбирая под себя ноги. – Им нравится ребёнок, пальцы которого бьют по клавишам. Они ничего не слышат. К тому моменту мы успели крепко сдружиться, хотя со дня встречи прошёл всего год – нам было около двенадцати. Но настоящей страстью Марселя были стихи. Стихи, что подарили мне мир, противоречивый и страстный, полный восхитительных в своей чувственности разговоров. Наших разговоров. Мы познакомились из-за его «окровавленных роз». Отчаянный спор с учителем разразился на первом же уроке литературы, который я посетил, когда перевелся в новую школу. Я был удивлён той степенью преданности собственным убеждениям совсем ещё мальчишки. Он настаивал на «окровавленных розах», на жестокости звучания строк, обращенных к читателю. Написанный Марселем стих не был оценён достойно, но – это и сподвигло меня обратить внимание на него – он нисколько не усомнился в том, что в его словах есть неоспоримая доля правды. *** Тёплый сентябрьский вечер – первые числа месяца несли в себе остатки отжитого лета, выплескивали из сложенных ладоней последние солнечные лучи. – У меня, – Марсель, раскрасневшийся от быстрого бега, стоял в дверном проходе, часто и поверхностно дыша, заведя руки за спину, – для тебя подарок. Я замер, прислушиваясь к биению собственного сердца. Оно сходило с ума, казалось, подскакивало к горлу. – Что за подарок? – спросил я едва слышно, не сводя глаз с Марселя. И тут он протянул мне три красные розы, перевязанные белой атласной лентой. Я вдохнул через приоткрытые губы, уставившись на цветы. – Помнишь? – с нелепой надеждой в голосе прошептал Марсель. – Конечно, – я бережно взял из его рук три розы, три вестника бурной любви, изголодавшихся по ласке, оторванных единым на двоих миром подростков. Мне исполнилось пятнадцать, когда дрогнула секундная стрелка, когда мгновения сцепились, растягиваясь, когда, кажется, время остановилось. – С днем рождения, – горячие губы на щеке. Парфюм его, кажется, дяди, ноты и горький шоколад – мои запахи, перепачканные черными чернилами пальцы – мои образы. Очнулся, услышав топот ног по лестнице. Убегает? – Марсель! – вслед за ним, ему во вздрагивающую спину, спотыкаясь, едва ее падая. – Марсель, стой! На лестничном пролете между первым и вторым этажом – на только нам ведомом островке, где поцелуи украдкой – самый страшный, но самый прекрасный шаг. Носом в его лопатки – разворот – и глазами в его глаза. И губами в губы – «горький шоколад». Чернильные пальцы прихватили шею, судорожно, боясь не удержать, но я точно знал, что делаю, знал, что не упал бы. Наш первый поцелуй. Безгрешный, быстрый, почти неосознанный, но до дрожи в коленках естественный. До второго придётся ждать бесконечно долгие три месяца. *** Это случилось зимой. Нет, «это» случилось. Несмотря на все ожидания, преследовавшие тенью за плечом, неожиданное, «оно» обрушилось ледяной волной, крушащей выстраиваемое годами благополучие. Горе ухватило за щиколотки и, утягивая на чёрное дно, вынуждало захлебываться отчаянием. Мыслей не было никаких, а любые из мыслей – были опасны. – Она умерла, – Марсель рассыпался в моих неуклюжих объятиях, осел на деревянный пол. Тела прикипели к холодному паркету, содрогаясь в рваном ритме хриплых рыданий. Я крепко держал голову на плече, второй ладонью обнимал худую спину. Мать Марселя умерла. Мучительная болезнь нашла свой конец. Теперь ей не было больно. Я знал, что он любил её. Любовь же матери холодила, была похожа на блестящий бок медной статуи, поставленной в угол, сокрытый от солнечных лучей. Но на статуе – удивительно! – не оседала пыль. Никто не прятал её, просто... не так часто показывалась она, не так много глаз ей довелось порадовать. Следующие два вечера были похожи на затяжной обморок, иногда соскальзывающий в реальность, сочившуюся беспросветным горем. Я помнил мокрые от слез щеки и тяжёлую голову на ключице, мольбы, нашептываемые в полубреду, помнил редкие стаканы воды. И совершенно не помнил, чтобы была еда. Хотя бы какая-то. А потом всё переменилось. Точно чудесный доктор заделал брешь, подлатал, напоил любовью к жизни. – В конце концов, – голос Марселя приглушало плечо, – он не отнял у меня тебя. Кто такой этот «он»? Стоило, может, спросить, но мне было все равно. Гораздо больше меня волновала ответственность, которую ненароком Марсель возложил на мои хрупкие плечи. Ответственность и страх, что оставить его однажды придётся. Страх и предчувствие, поселившееся в тот миг у самого сердца и принявшееся точить острые коготки о трепетавшую от волнения душу. Я не понял, почему сделал это, почему губами нашёл его губы, почему так долго не мог оторваться. Осознание пришло позже – я сцеловывал страх и неверие, делясь теплом, я строил неосязаемый дом, и благодарил его за то, что я здесь. Но теперь – кто бы он ни был – он отнимал меня. *** Я вышел за ним вслед, ощутив почти абсурдное для сложившейся ситуации умиротворение. Никаких «куда же делся», он не девался, нет. Мне будто заранее было известно, что у Марселя нет намеренного желания манипулировать, он просто... выпускает пар. Да, вот так. Да, бегая от людей и проблем. Но он пытается. Он ищет силы на смирение, потому что знает – я жду этого от него. Я буду ждать его твёрдого плеча и горячего «понимаю» в висок, буду ждать внимания и до самой последней секунды присутствия, потому что времени осталось мало. Может, сейчас я хотел бы обрести ценности бабочки, может, обретя их, я бы не рассуждал об остаточном временном промежутке, как о чем-то ничтожно малом. Если бы последние дни смогли стать целой жизнью, я бы, наверное, обрадовался. Но у меня не было крыльев. Я находился в ожидании, ощущал сам себя сомнамбулой, скользившей по грани между реальностью и замершей картинкой сна, – двор и голые деревья – и лишь холод, сковывавший тело, напоминал мне о том, что я пока что жив. Дыхания природы вокруг практически не было слышно, как из-под слоя влажной ваты в ушах для меня звучали и шаги редких прохожих, и отдаленное покашливание моторов машин. Слух сместился к груди, под ребра, где билось все ещё живое, всё ещё сильное сердце, мое сердце, раз и навсегда отданное. – Тебя никто не просил выходить на улицу, – ворчание прорвалось в мой сон, пробуя разогнать его, перемешивая с реальным. «Не получится», – он тоже это понял. – Но ты же помнишь, – руки его жгли мою шею. – Мы очень крепко связаны. Я с трудом нащупал карман куртки, нашел бегунок молнии, из последних сил дёрнул его и выудил кольцо. Серебряное кольцо, ненавистное, но оставшееся самой сладкой нашей тайной. – Я всё помню, – Марсель целиком переместился в мой сон, закрыл после себя дверь, и смотрел теперь на меня своими ясными глазами. – Однако ты промерз насквозь и, вероятнее всего, заболеешь, а я не этого бы хотел в наши-то последние вечера, м? Как обухом по голове – его слова вернули меня в «здесь и сейчас», растаптывая к чертям полуобморочные сны, и я сразу почувствовал, как ноют заледеневшие пальцы рук и ног. – Пойдём домой, – шепнул он ласково и открыл дверь, пропуская меня в горячо дышащий хмурый подъезд со сломанным лифтом. *** Я был зол. Мне казалось, что никогда до этого не был сильнее. Была ли то августовская жара, или странно возникшие между нами двумя недомолвки, я никак не мог разобрать. – Почему ты не расскажешь им? – меня мучил этот вопрос, я не понимал, чем обусловлена скрытность, являвшая собою откровенную трусость в глазах моих. Почему его не беспокоит тётушка, отчаянно настаивающая на свадьбе? Пауза была тяжёлой, она легла камнем на грудь, мешая вдохнуть. – Сейчас это не сделает нам лучше, – наконец произнёс Марсель, и бессилия в голосе было столько, что я едва не сорвался в ответе на крик. – Ты так в нас сомневаешься? – надломленно. – Именно из-за того, что я не сомневаюсь, оставляю всё так, как есть сейчас, – влажный взгляд был пристальным, словно нес в себе гораздо больше, чем сам Марсель произносил. – Я настолько доверяю тебе, что уверен – мы справимся. Мы сможем пронести. – Только, пожалуйста, не уходи, – последние слова прозвучали не сразу. Мольба. Это была его мольба. Первая, обращенная ко мне. Спохватился я только тогда, когда увидел, что всего его пробирает мелкая дрожь, когда понял, что он почти беззвучно плачет. Камень рухнул, разбиваясь на тысячи осколков, и все стало не важно, все стало слишком приторно буднично, все, кроме его теплых слез. – Эй, – я опустился перед ним, сидящим на диване, на колени, и взял в крепко сцепленные в замок пальцы в свои. – Я не уйду. Прости, мне не стоит требовать этого от тебя, я... приму. Дай мне время, и я приму, – поза для объятий была не самая удобная, но не обнять Марселя я не мог. Вклиниваясь между его ног, я перехватил его за шею, пропуская волосы на затылке между пальцев одной руки, другой медленно поглаживая напряженную спину. Марсель, прячущий влажное лицо у меня в сгибе шеи молчал долго. А потом вдруг прошептал, метя в самое сердце и попадая в него до болезненности точно: – Просто знай, что я люблю тебя. *** «Пф, невеста», – я как-то с презрением относился к тому, как нарекали эту девушку все родственники Марселя, лица которых превращались в одну большую окаменелую улыбку, стоило им завести разговор об Анне. И, возможно, мне стоило этого стыдиться, однако на деле не слишком благородного чувства я практически не скрывал. Конец ноября принес с собою морозы, так любимые мною витиеватые поцелуи инея на оконных стеклах и печальные известия о помолвке. – Как Анна? – а вот мое лицо как раз на камень больше всего и походило. – Не носит кольцо, – мне этого было более чем достаточно, чтобы происходящее обрело контуры столь четкие, что в груди заклокотало раздражение. Анна меня злила. Она была умной девушкой, волевой и знающей цену себе и собственным словам, однако я не мог. Я не мог позволить не влиять на мои мысли о ней тому, что именно она была ощутимой преградой, не дающей быть нам ежечасно достаточно друг с другом откровенными. Это была ревность. Дурацкая. Ревность, которую я совершенно был не в силах унять. Тот вечер был одним из тех, когда я намеренно задерживал себя у него в квартире долее положенного. Мы много говорили, украдкой касаясь друг друга, улыбались и шутили, пока Марсель вдруг не начал вести себя странно – движения стали неожиданно резкими, в теплой улыбке я отчетливо увидел проступающее волнение. В очередной раз он присел на край кровати, потом снова поднялся, повернулся ко мне, уже давно пристроившемуся в углу, сделал шаг навстречу. А потом два назад. – Из-за чего ты так нервничаешь? – не удержался я. – Мне, – Марсель вдохнул глубже, принимаясь размеренно сжимать и разжимать пальцы рук, – у меня... Есть подарок. Для тебя. – Подарок? – мысленно я прикинул, не забылась ли какая-либо важная дата, но ничего такого не вспомнилось, и я насторожился. – Да... это, – губы дрогнули в стыдливой усмешке, – немного глупо, но я хотел, чтобы ты знал, насколько на самом деле мне важно... нет! – он положил ладонь на макушку, быстрыми движениями вдоль всклокочил волосы, опустил руку. – Насколько я благодарен тебе. Марсель подошел к письменному столу и дёрнул ручку встроенного в него ящика, из которого вытащил на свет крошечный бумажный сверток. Я глядел на него все с тем же непониманием и не хотя перенимал волнение, и вот теперь я сидел весь дрожащий, не знающий чего ожидать. – Оно теперь твоё, – Марсель ступил одним коленом на кровать, наклонился ко мне и, взяв мою руку в свою, вложил в ладонь этот шуршащий сверточек. Я перевёл взгляд на смявшуюся бумагу: ничего с виду пугающего, тогда я крепче сжал подарок в руке и вдруг вскинул на Марселя удивлённый взгляд, открывая рот в немом оклике, боясь, что моя догадка не может быть верной. Ведь я не мог почувствовать подушечками пальцев ободок кольца, верно? Не мог. – Это кольцо. Это действительно оказалось кольцо, оно было серебряным, тонким, на внутренней стороне я разглядел гравировку: печатная «М». Кто-то тут же накапал мне лимонного сока в глаза, в носу противно защипало. – Какой-то совсем больной романтизм, но, – Марсель снял свое, протягивая его мне: – У меня такая же, – и я увидел букву «А». – Родители будут думать, что это Анна, – кольцо снова оказалось на пальце. – Они не будут знать, что моего принца зовут Ангий. – Марсе-ель, – радоваться было почти больно, внутри постепенно ослабевала пружина, расправлялись легкие. – У меня же сердце остановится, так нельзя-а, – жалобный голос прерывался всхлипами, а я даже не понял, что плачу, пока не почувствовал, как чужие пальцы стирают влагу со щек. – Прости. Смущение ощущалось необычно: хотелось не сбегать, а только сильнее сближаться. – Все хорошо, – он улыбнулся, качая головой. – Ты наконец-то раскрываешься. – Спасибо, – в одно слово я постарался вместить всю теплоту, на которую был способен. Марсель не ответил, но притянул меня к себе за затылок, целуя сначала в кончик носа, а потом и в губы, уверенно толкаясь языком в мой податливый рот. Было сладко, волнительно и всё же спокойно, спокойствие обласкивало изнутри, тело охватывала истома, отнимались ноги, а сердце на каждый удар пышило жаром. И невидимая нить скрепила нас. И обручило нас ледяное серебро. *** Я держал ноги в тазу с теплой водой, смотрел как искажаются контуры пальцев всякий раз, когда я чуть баламучу ими воду. Марсель, присев на бортик ванны совсем рядом со мной, смотрел на то, как я разглядываю свои ноги в воде. И отрешенно молчал. Молчание было свинцовое, давило ощутимо и пахло горсткой монет во вспотевшей ладошке. Я, кажется, даже чувствовал металлический привкус на языке, хотелось сплюнуть и выпить стакан воды, чтобы согнать противное ощущение. – Может, скажешь уже что-нибудь? – попросил я, и вышло жалобно настолько, что я невольно скривился. – Я буду считать, что это наказание за мою трусость, – он помолчал пару секунд и добавил уже тише: – Оставайся. И сегодня, и потом тоже. Мне нужно было только согласно кивнуть. Словам Марселя очень хотелось воспротивиться, но я знал заранее – напрасно. Может, потом, когда влюбленных нас обнимет ночь, может, тогда я и решусь, но не сейчас. *** – Наш последний вальс, да? – я вложил пальцы в его открытую ладонь, почувствовал, как свободная рука обвивает мою талию. Мы делали медленные синхронные шаги по периметру свободного пространства спальни. Старый магнитофон изливался вальсом горячо любимого Марселем Шопена. Я почти не стыдился жара, который ощутил во всем теле, едва мы с Марселем соприкоснулись бедрами. Сердце забилось часто и волнительно, и, потеряв контроль над дыханием, я шепотом попросил Марселя остановиться. Ничего мне не отвечая, он притянул меня к себе, и вот тут меня сразила неконтролируемая дрожь. Вцепившись мёртвой хваткой в чужие плечи, я на протяжном «х-х-х» через зубы выдохнул, пряча лицо на его груди. Даже мысленное признание далось мне с трудом, а уж губы, те совершенно отказывались подчиняться. – М-марсель, – я, кажется, задыхался, я отчётливо понимал, что жажда большего меня переполняла, но на «хочу тебя» смелости найти не удавалось. Будто моя плавающая на грани реального и потустороннего сущность отрицала всё земное, стыдила за причастность к этому миру. – Ч-ч-ш, я понимаю, я тебя прекрасно понимаю, – он коснулся пальцами скулы, подзывая, а после, прихватив пальцами за подбородок, потянулся ближе и поцеловал. И поцелуй вышел порочно-жадным, с явным намеком на грядущее продолжение. Пальцы Марселя сжались за моих бедрах, он потянулся ближе, и я почувствовал. Почувствовал, что он сильно возбужден, что хочет меня. Волна тепла накрыла с головой, я пламенел изнутри, сгорал от желания быть с ним, касаться его, трогать везде, целовать, куда придётся. Мне было так хорошо осознавать взаимность. *** Мы вернулись в комнату, крепко держась за руки. Остановившись у кровати, Марсель жестом пригласил меня сесть. Я безмолвно согласился. С ногами забрался на постель, подполз к стене, подбирая ближе ещё влажные распаренные ступни, поверх натянул край сбившегося покрывала. Нас оплетало понимание – удавка на шее, но не увлекаться друг другом просто не выходило. Особенно теперь, когда нельзя было сказать точно, войдёт ли завтра на мой порог, пустит ли его судьба. Марсель ещё мешкал десяток секунд, пока я ненавязчиво, но с явным намёком гладил его предплечья, а потом все же сдался и потянулся ко мне за поцелуем. – Погоди, – прошептали мне влажные губы в подбородок, и я, подавив разочарованный выдох, нашёл плавающий в сумраке комнаты взгляд. Взгляд, сочившийся смущением. Взгляд картавый, но даже оставшейся ясности мне хватило, чтобы разобрать просьбу. От неё у меня защипало в носу. – Десять минут, потом можешь влепить мне пощёчину, – Марсель попробовал усмехнуться, но комковатый голос не желал веселиться. – Перестань, – нахмурился я, показывая тем самым, что паршивую шутку не оценил, и, устроившись удобнее, раскрыл призывно руки: – Иди ко мне. Марсель вполз в пустое пространство и прильнул к моей груди, устроившись на волнительно бьющемся сердце. Непослушные завитки волос, качнувшись, прилегли у шеи. Его напряженное тело мелко тряслось, выдавая неозвученные чувства. – Тебе страшно? – вопрос вонзился в дрожь в моих руках. – Очень, – шепнул Марсель на грани слышимости. Шепот повис над ним почерневшей тучей. Воздух вокруг, казалось, гудел этим «очень». Момент слабости в объятиях, когда любое слово оборачивается уязвимым местом и царапает не зажившие ещё раны. Не заживающие. Застывший взгляд наполнился слезами – страх поступал к его горлу, взяв под руку отчаяние и сожаление. «Будто бы ты что-то мог сделать», – этого я не сказал. – Не надо держаться, – заменой тех слов послужили кончики пальцев поверх век. – Выдыхай. Слёзы аккуратно пролегли дорожками по щекам. Безразличное лицо, припудренное бессилием, отслаивалось. В ладони легло горе, мятое и влажное, как использованная салфетка. Размокали фальшиво растянутые губы, теперь они кривились, пропуская клочки всхлипов. Утешиться рядом с тем, кому можно доверить самое сокровенное, – слабость – это было ему очень нужно, и я не только не мог отказать, я сам хотел сделать все возможное, чтобы стало чуточку легче. «В эмоциях нет ничего плохого, – перебил я Марселя сразу, как тот в самый первый и последний раз попытался извиниться передо мной за «девчачьи» страдания. – И отстань от девчонок». Усвоил он это не сразу, но со временем и сам освоился, и помог мне оттаять. «Десять минут слабости» – кодовое название необходимости пообниматься и поплакать, когда сил уже просто не остается. Или когда предательство падает с неба ножом в самое сердце. Предательство судьбы, или же провидение. В этот раз, как мне показалось, прошло немногим больше. – Будто бы внутренне я начал себя готовить давно, – хрип ещё слезился, и дыхание билось в судорогах, но скулы уже подсыхали. – Но всё равно. Тяжело. – Я понимаю, Марсель, всё хорошо, – путаные объяснения были прерваны на корню: они были ни к чему. Мы лежали в тишине ещё какое-то время, пока Марсель вдруг не приподнялся, упираясь на расставленные по обе стороны от меня ладони: намеревался поцеловать, но на этот раз остановил процесс уже я. – Ты устал, – я видел, как слипаются под тяжестью желанного сна влажные ресницы, и было бы сущей пакостью не дать измученному человеку передохнуть после эмоционального всплеска. – Я не, – не начавшуюся ещё оправдательную тираду прервал неловкий зевок, и Марсель со смешком уткнулся лбом в сгиб моей шеи. – Устал же, – я тоже улыбнулся и положил ладони на его плечи. – Ложись. – Ты уйдёшь, – он даже не спрашивал – утверждал. – Нет, Марсель, я останусь. С тобой, – я чуть повернул голову и оставил на щеке влажный поцелуй. А потом направил лицо к себе, прихватив за подбородок, и коротко ткнулся губами в губы. – Обещаю. А ты поспи. – Я тебя люблю. Сердце расцвело, распустилось, лепестки осели в лёгких и на кончиках пальцев. – И я тебя люблю, Марсель. – Растормоши меня, если я не проснусь раньше, – проталкивая руку под подушку на которой я лежал, прошептал он. Пальцы замерли, вдохновенная запись остановилась. Вальс кончился, последний аккорд арпеджиато – полупрозрачная вуаль, накрывшая жалкую жизнь. Целую мою. Я закрыл глаза, а когда распахнул их, увидел, как из-за громад домов выползал золотой диск, плывущей каймой поджигая сияющие блики на окнах. Мой компас указывал на запад.