Ты правда счастлив?

«Односторонняя любовь самая

правильная, наверное. Не

боишься, что что-то пойдет

не так.»

      Лань Чжань резко открывает глаза, садясь на постели, зовет Вэя и руками все шарится по свободной части постели. Ровно до момента, пока не встречается взглядом с посеревшим видом брата. Тот подходит тихо, садится совсем рядом, на вопросы отвечает тишиной, разве что кидает куда-то в сторону:       — Сычжуй, беги за лекарем, снова приступ… И не забудь сыграть расспрос.       Ванцзи смотрит с непониманием, старается подняться и в том оказывается сильнее истощенного физически брата. Тот даже почти не цепляется, позволяя подняться, осмотреть комнату в полный рост, осознавая, что здесь нет и единой вещи Усяня. Потом распахиваются шкафы, едва ли не выкорчевываются из пола старинные сундуки, стоящие здесь так долго, что уж и не вспомнить, кто притащил их в такую даль от лавок умельцев.       — Вэй Ин… Он в Пристани Лотоса?       И тянется за верхними одеждами, спешит одеться и, конечно же, найти любимого. Он ведь ничерта не помнит в такие моменты. И таких моментов с каждой неделей становится все чаще… Лекари так противно повторяют одну лишь фразу:

«Ваш брат, увы, сходит с ума. Мы не в силах помочь…»

      Хуань первое время ругался, грозился лишить титулов, но это продолжалось так долго, что он привык и свыкся. Когда брат притащил мальчонку четырех лет в клановых одеждах Вэнь, у Сичэня сердце в пятки ушло, но спорить не стал, быстро переодевая в форму Ланей и не споря с робким «папа» из детских уст, обращенное к Ванцзи. Так, видимо, было нужно, так судьба посчитала необходимым.       На прошлой неделе Сычжую исполнилось тринадцать… На прошлой неделе Хуань сам рухнул от упадка сил и сбоя Ци, когда брат себя клеймил. Где он только нашел этот клейменный оттиск… Кто… Кто не уследил?! Сичэнь сам не уследил, за что и поплатился, только вот уже тем же вечером, с позволения дядюшки, конечно, приказал перенести все свои вещи в дом цзинши брата. Занял гостевую комнатушку, хотя по итогу почти все время находился в хозяйской: то бинты сменить, то мазь нанести, то и от кошмара пробудить. Благо, названный племянник помогал, а то так и самому рассудка лишиться не долго.

      Сычжуй Усяня в детстве любил. Любил и сейчас, хотя с каждым днем в душе зарождалась ненависть, презрение. Да, он умер, но, идя на тот обряд, (ему Хуань все рассказал как духу, когда малыша напугали крики отца), он не подумал о семье! Не подумал о любимом, о брате и… и о сыне. Еще совсем маленьком, чтобы понять такие жертвы, но понять смешанные чувства на грани тех самых запрещенных в Гу Су эмоций.

Но так и есть. Сыновьей любви здесь не осталось.

      Сейчас мальчишка вновь приведет лекаря, потом, пока будут действовать успокаивающие травы, при нем же играть расспрос. И потом всегда говорить, что душа в порядке… Что Вэю хорошо там, с предками. Так противно лгать, потому что отец потом никакой.       Да, восстанавливается, успокаивается, а потом новый приступ, потом снова он не в силах дышать без этого чертового темного мага!       Сегодня лгать не хотелось, потому расспрос играется несколько раз в ожидании ответа, которого никогда не было. Не было и не будет.       Сичэнь, как и всегда, сидит на краю кровати, смотрит на брата, когда тот пытается найти Бичэнь и Гуцинь. Не найдет, их давно отсюда уволокли, как и все любые острые, режущие предметы. Здесь убрали вообще все, что могло навредить хоть как-то. Так было нужно, так было спокойнее, потому что даже сам Хуань чуть не был убит, придя «не вовремя». На него с криками о ненависти, об убийстве накинулся шиди. Паршиво. Но правдиво до безобразия.

*****

      Отвар влит в горло второго Нефрита едва ли не силком, но это помогает, он успокаивается и опускается около брата, что-то еще спрашивает о любимом, но ответа не получает, так и не в силах расслабиться, пока не заходит Сычжуй. И Глава Ордена радуется, что сейчас брат услышит что-то хорошее и успокоится окончательно, засыпая. Правда радуется…       — Простите, — произносит мальчишка, смотря на старшего Ланя, а потом смотрит на отца, продолжая, — Он не откликается… Тот обряд уничтожил его душу, не оставив и шанса на возвращение! Отец… Вам нужно перестать думать о нем, мы ведь… Все мы за вас беспокоимся, Хангуан-цзюнь, — и хватается за ладони, и плачет едва ли не навзрыд, когда видит слезы в покрасневших глазах отца. Видит… и задыхается от этой боли.       Сичэнь злится и хватается за брата, когда тот вскакивает, хватается, просит остановиться, но на самом деле даже не может удержать на месте — сил нет. Усталость, истощение, сбои Ци и полный сил брат. Они бы при всем желании не смогли соревноваться сейчас. Старший бы даже не смог устоять на ногах.       Эта ненависть смешивается, спорить никто не будет, сил нет и вовсе. Они устали от этой жизни: от Ванцзи не осталось ничего после смерти Вэя, от Сичэня — после первых нескольких недель мучений брата, от Сычжуя — еще в день, когда Вэй ушел со скалы и оставил его там одного. В этом мире жить больнее, чем существовать.       И в один день в цзинши на окраине города приходить смысла не стало. В другой день был обряд похорон. В третий день… Облачные Глубины умерли. Их существование без Второго Нефрита просто невозможно, а душа его так и покинула мир живых, желая найти того, чью душу уничтожили они там.

«Любой безнадежно влюбленный знает, что ведет себя неправильно, но продолжает делать то же самое.»