Ты правда счастлив?

«Просто мы теперь чужие люди,

которые случайно прошли

вместе какой-то отрезок пути,

слишком сильно привязавшись

друг к другу.»

      Лань Чжань смутно помнит те несколько дней. Они будто были в тумане, будто его и не было, будто он не жил, лишь существовал. Это пугает так сильно, что Ванцзи теперь хватался за ханьфу брата и просил рассказать…       А что рассказывать? Что он отправился в Пристань Лотоса лично и врезал Цзян Чэну? Врезал буквально так, что тот едва ли не войну начать был готов, но его остановил Лань Хуань, вовремя подоспевший по следам брата. Тот вечер вышел не лёгким: глава ордена Цзян отказывался принимать гибель шисюна, пару раз порываясь использовать Цзыдянь, но по итогу сдался, позволяя слезам и отчаянию найти выход на глазах.       — Он говорил, что у Ордена Гу Су Лань два нефрита, а у нас — два героя… Что он всегда будет со мной рядом, что… И вы его убили… Я бы принял его даже тёмным, а вам вечно чего-то да не хватает! Всё не так, как завещают три тысячи правил?! Ну так поглядите, что они делают! — он кричит, и его взаправду можно понять. Вновь терять близкого человека, вновь чувствовать, как цзыдянь сердце бьет на атомы. Почему все так несправедливо сложилось в их судьбе?       Лань Чжань молчал тогда так долго, что Сичэнь едва ли не силком уволакивал его в облачные глубины. А потом несколько часов сидел в цзинши, боясь и на шаг отойти в сторону: у его маленького шиди глаза пусты, точно кто-то из них все живое выпил, оставив лишь мутную оболочку.

— Брат… Я не могу без него…

      И Хуань соглашается, садясь рядом совсем и вытягивая из тряпичного укрытия гуцинь. Струны дрожат под пальцами Второго Нефрита, и мелодия Расспроса скользит по комнате, только вот никто не откликается… Откликаться и некому, такой обряд бы уничтожил душу в щепки…       Лань Цижэнь сначала бранился на племянника, потом стал прислушиваться, потом — следовать за ним едва ли не тенью, переживая за здоровье того. Только вот все было напрасно. Он умер одним страшным днем, когда не успел в ответ сказать Вэю, как сильно его любит.       Семейный ужин — прекрасный шанс отвлечься. Сичэнь перекладывает в тарелку брата чуть больше риса и пододвигает тарелку со сладостями. Он знает, что они нравились брату еще с самого детства, но не знает, что его действия приведут к дрожи в теле Ванцзи. Он ведь правда не знал и не мог знать, что Усянь любил это печенье и даже пару раз за него едва ли не дрался с любимым, отвоевывая кусочек за кусочком, кусая из чужих рук. Подобное знать никому и не подобает, потому ужин продолжается.       Цижэнь сидел тихо, предпочитая следовать правилу ордена о молчании во время еды, а вот глава ордена правилами не руководствовался, раз за разом что-то произнося, будто от этого должно стать лучше. Уже не станет… Назад идти просто невозможно и некогда…

Да и не ждет там никто.

      А дальше страшная карусель дней, дальше сил нет, дальше отчаяние занимает позволенные рамки и…

— Я провожу Бичэнем прямо по своему горлу и просыпаюсь.

      Вэй, лежавший до того на соседней подушке, чуть приподнимается на локтях, садясь удобнее, выше, чтобы их с Лань Чжанем лица были хоть немного на одном уровне, и зарывается пальцами в спутанные от метаний волосы, нежно массируя кожу головы:       — Ай-а, Хангуан-цзюнь, это же всего лишь длинный сон, не говорите мне, что он вас напугал!       Этот мальчишка улыбается, и Ванцзи тут же прижимается к его груди, точно ребенок, тычется носом в изгиб шеи, и Усянь ощущает, как того трясет от внутренних рыданий, потому тут же обнимает в ответ, путается пальцами в волосах с новой силой и чуть отстраняет, мягко целуя щеки, иссушая реки слез.       — Лань Чжань, посмотри же, я жив и тут. Я твой и только твой. Или ты попросишь доказать? Могу поцеловать тебя столько раз, сколько правил на стене послушания вашего ордена!       — Четыре тысячи?       — Одной ночи мало будет… — звучит в ответ надрывно, меж поцелуев. — Я знаю способ лучше. Только обещай, что больше никогда не будешь надумывать себе подобную чушь! Я не умру. Обещаю.       Нефрит кивает, и Вэй тут же роняет его на постель, взбираясь на бедра, ерзая в дразнящем жесте. У них впереди целая вечность бессмертных и один на двоих путь самосовершенствования. Если что-то и пойдет не так, то вместе им точно удастся все исправить. Но лучше пусть все идет гладко, медленно и так же нежно, как мягкие движения юноши в попытках занять положение поудобнее.

Лань Чжань от мыслей отвлекается — еще немного и он сошел бы с ума, не имея возможности прикоснуться к любимому.