И бусы твои рассыпались по ковру

      Пора признать: Ричард терпеть не мог столицу и вряд ли когда-нибудь ее полюбит. Да, Ричарду Окделлу положено презирать навозников и приспешников Олларов, но он ненавидит город по другой причине. Это не праведный гнев истинного Талигойца, готового карать предателей и еретиков. Все потому, что его злость, как минимум наполовину, обыкновенная зависть. Отчаянная, и чтобы от такой избавиться, нужно переступить через самого себя. В шестнадцать лет — это почти невозможное условие. Шестнадцать — это возраст не для борьбы с собой, а для злых взглядов и злых же необдуманных поступков.       Оправданий для ненависти искать не нужно, достаточно быть наследником предателя, попавшим под крыло отцовского убийцы, достаточно день за днем ловить на себе выразительные взгляды, которые никто, ни горожане, ни придворные, не подумывали скрывать. Он — подкидыш, каждое прожитое в Олларии мгновение как будто взято в долг. Его воротило от этих людей, но не потому, что он «волчонок на псарне», мол, Человек Чести, а это простой сброд. Ему до отвращения плохо как раз потому, что столичные жители позволяют себе так много…       А он не мог. Все амбиции разбивались о толстую скорлупу собственных предубеждений, укрепленных надорским воспитанием.       Рокэ Алву, например, тоже ненавидело преобладающее большинство. Не раз слышал Ричард перешептывания и о генерале Леонарде Манрике, к которому относились со снисходительным раздражением. Даже про святую королеву шептали разное, и Ричард точно знал, вся эта болтовня была прекрасно известна тем, кого она касалась. И им было преимущественно все равно, они были дома и знали свое право на этот дом. И Ричарду тоже хотелось бы стать безразличным, у него получилось бы, если бы он хоть на мгновение перестал чувствовать себя чужаком.       Ричард не мог полюбить столицу, потому что любви без понимания и принятия не бывает. А здесь все чуждо, странно. В Олларии все неправильно.       Здесь люди беззастенчиво касались рук друг друга, не скрывая, что их связала проклятая древняя волшба. Многие на улицах расхаживали с обнаженными ладонями, будто бы не боялись случайностей, а, наоборот, искали. В Надоре о родственных душах не говорили, точнее, не говорили ничего хорошего. Это страшное наказание, встретить того, от кого придется зависеть до конца жизни. Его или твоей. Брак — святыня, договор, заключаемый меж мужчиной и женщиной под взором Создателя, плоды которого должны приносить пользу. Гальтарская же ересь сводила разных, не думая о благополучии.       Герцогиня Окделл предрекала сыну большое будущее, подразумевая под этим ничто иное, как повторение судьбы отца. Их союз с Эгмонтом не был любовным, пусть Мирабелла и положила бы голову за супруга, пусть она и воспитывала от него детей. Их брак правильный, так лучше, без волшебства, без страсти, что сильнее смерти и страшней пожара.       «Ваш брак должен быть разумен. Никогда не открывайте рук, не закатывайте рукава, не позволяйте себе… излишних вольностей юношества, в какие бы таверны не пытались затащить вас ваши друзья. Каждый друг в ваши годы — потенциальный враг, Ричард. А вы — Повелитель Скал, глава фамилии, поэтому не вздумайте уронить ее честь».       Повелитель. Тверд и незыблем. Ему повторяли это с детства, его отучили от стремлений найти ту самую недостающую часть себя, о которой говорили древние легенды, про которую поэты слагали баллады.       Ричарду суждено смертельно удивиться в первый же королевский прием. Он неотступно следовал за обретенным монсеньором, игнорируя пульсировавшую боль в руке, не успевшей окончательно зажить. Он должен был запоминать мелочи, которые стали бы полезными в будущем, о чем можно было бы расспросить эра Августа, но запоминает почему-то странный жест Ворона: тот проводил пальцами от переносицы к вискам, с таким нажимом, что под пальцами бледнела кожа. Ричард тогда был совсем глупцом, ничего не поделать, но скука порождает внимательность. Рокэ Алва больше не прикасался к лицу после обмена приветствиями с начальником королевской охраны. Брат Арно похож на однокорытника внешне и только, слишком холодный взгляд и поджатые губы, и с этой сдержанностью не вяжется стянутая перчатка, когда он сжимает протянутую Вороном руку.       Ричард надеялся, что все неправильно истолковал, но его изумленный взгляд поймал сам Алва, вдруг улыбнувшись. Нагло, понимающе, как улыбался всегда, когда Ричард говорил очередную чушь, и он не ошибся. Дикон не стал спрашивать, о таком не говорят. Но почему им все равно на древнее проклятье? Это прикосновение как будто не имело никакого значения, случилось, уняло боль обоих и кануло в небытие.       Все было бы по-другому, если бы Ричард отважился спросить тогда: каково жить, встретив нареченного судьбой, но не имея ни возможности, ни желания на близость? Все было бы по-другому, если бы он узнал подробности прежде, чем стал во всем копировать эра. Подражание Ворону, особенно после совместно пройденной войны, было неосознанным. Оруженосец лишь старался похожим образом держаться в седле, стал больше слушать, склоняя голову набок, и перестал цепляться за толстые Надорские перчатки. В особняке на улице Мимоз всегда тепло, если не сказать, жарко, и ощущение потных ладоней стало по итогу раздражать.       Все было бы проще, оставайся он подольше надорским волчонком.       Дикона тошнило от Олларии, здесь слишком много цветочниц, от чего каждая центральная улица стелется удушливым сладким ароматом. Ненавистнее юному Окделлу только Герард Арамона, которого притащил на порог монсеньора сам. Ну почему он не дотронулся до него сразу?! Какая же нелепица.       Ричард только здесь узнал фамилию юноши, которому Ворон согласился дать рекомендации для службы, он бездумно пожал протянутую руку, ужаснувшийся открытию и едва удержался от почти не вырвавшегося вскрика. Ладонь обожгло, и Повелитель Скал понял, что пропал.       У Герарда голубые глаза. Самые обыкновенные, но выразительные, и смотрят они из-под светлой челки с удивлением, и Ричард в шаге от того, чтобы показушно заскрипеть зубами. Рука уже не горит, но остается теплой, и в пору пожалеть, что удалось ее спасти два года назад. Для Герарда случившееся — знак, что он в самом своем начале связан с герцогом Окделлом, властителем Надора, Повелителем Скал. Для Ричарда Окделла это значило куда меньше, но вместе с тем больше… несравнимо больше. Он готов кинуться на Ворона, по-детски затопать ногами, лишь бы упросить его забрать только что данное слово.       — Эр Рокэ!       — Да?       — Это же сын Арамоны!       — И что?       — Я не знал, когда просил… Арамона — это…       — Арнольд Арамона был подлецом, дураком, трусом и вором. Что дальше?       — Вы… И вы сделаете его сына гвардейцем?       — Сделаю. Ты имеешь что-то против?       — Да! Ги Ариго правильно его не принял… Он знал, что такое Арамона.       — Значит, мы сообщим молодому человеку, что передумали и в Торку он не поедет, потому что Ричард Окделл не ладил с его отцом? Какая прелесть…       — Что?       Вопрос скребся в горле, как кошка, царапая глотку, еще хуже — скребущиеся ответы, потому что Рокэ ничего не понимал, дело вовсе не в отце мальчишки… Не только в нем. Ричард верил, что за прошедшее время он изменился, что встал наперекор матушкиным заветам, пойдя своей дорогой, стал для нынешнего Талига, наконец, своим. Но зависть никуда не делась, она замолчала ненадолго, притаилась, чтобы по-женски коварно тыкнуть шпилькой под ребро. Хотел стать копией своего монсеньора? Его духовная связь тянулась к сердцу графа Савиньяка, безупречного в манерах, выправке и взглядах. Для Окделла судьба приготовила мальчишку, наследника разорившихся дворян с без вести пропавшим пьяницей-отцом. Их нельзя сравнивать, ставить рядом — и то преступление, и, если бы мог, Дикон бы поседел от ужаса перед ставшим явью кошмарным сном.       Он готов был умереть ради Катарины Ариго, во имя своей королевы. Дикон хотел стать намного лучше, чем от него требовалось. Рыцарем. Теперь раз хотя бы в полгода ему необходимо искать встречи со старшим сыном Арамоны, чтобы премило подержаться с ним за ручки. Доживи до этого дня маркиз Сабвэ, умер бы еще раз, задохнувшись от смеха…       — Нам следует поговорить.       — Здравствуйте, герцог Окделл. Полагаю, что да, но я опасался искать встречи. Мне говорили, что мой отец относился к вам излишне…       — Я пришел говорить не про вашего отца.       Он, честно сказать, сам не понимал, зачем пришел. Не плакаться же в плечо Герарда, готовившегося к отправке в Торку, какая нелегкая им выпала судьба? Они сели за отдаленным столиком в полупустой таверне, в дневной час тут было не так уж много гостей. Время для встречи выдалось удачным. Дикон не знал, с чего начать, а Герард лишь ждал, смотря в принесенную ему кружку, и Дик понял: он просто не научен говорить первым. Юноша был возраста Дикона, немногим младше, не широк в плечах, в неновых одеждах. Если бы честным хотя бы перед собой, Герард Арамона не внушал того отвращения, вызванного Олларией в первые месяцы прибытия Ричарда сюда. Такой обычный, походивший во всем на красавицу-сестру, которая запоминалась с первой встречи и на всю жизнь, которую нельзя было не заметить…       Окажись родственной душой она, было бы намного проще. Даже безродной, девице с такой внешностью простили бы многое, тем более брак с молодым герцогом.       — То, что нас связало, не означает, что мы склоны к гаифскому греху, — глупое начало, под стать тому, кто заговорил. Ричард зол на себя, но собственный страх сильнее, и вынуждает, как всегда, говорить пришедшую в голову ерунду. — Я знаю, что люди говорят о связи, как о знамении любви, но также знаю людей, выбравших иной путь.       — Я не так набожен, чтобы думать о грехах, — Герард улыбнулся, — но с вами соглашусь, герцог. Связь и правда не говорит о любви, я достаточно смотрел на своих родителей.       — У них была родственность душ?       — Увы. Возможно, это проклятье моей фамилии… Остается надеяться, что Селину это проклятье минует, и на нее не свалится то, в чем нет нужды.       Это странно, но Дикону ни с чего захотелось схватить Герарда за плечо и с силой встряхнуть. Как так вышло, что герцог Окделл раскланивается перед ним, а тот так запросто называет их родство проклятьем, отрекаясь от него? Кому из них двоих выпала честь, великая возможность прикоснуться к недосягаемому? Видимо, внезапная злость как-то отразилась на лице растерянного от собственной реакции Ричарда, потому что Герард вздрогнул, подавшись в сторону, и чуть отвернулся. Надо же, в профиль особенно заметно, что волосы у мальчишки вились ничуть не хуже кудрей какой-нибудь Марианны, но эти пряди мягче, на вид шелковые… Можно ли мужчинам быть такими?       Вероятно, да, можно. А вот смотреть на них так, как невольно посмотрел Дикон, никак нельзя. И это он распинается о грехах, каков вздор! Это все соседство с Вороном, не иначе, ведь, Дик уверен, сам по себе он таких мыслей иметь не мог. Он никогда не думал о мужчинах до этого треклятого рукопожатия. Ни о Рокэ Алве, ни о Лионеле Савиньяке, сравнивая его то с Эмилем, то с Арно, ни об Оскаре Феншо, там, в далекой удушливой Варасте… только о Катари Ариго.       Шестнадцать лет — подходящий возраст для самообмана. Потому что в восемнадцать лгать себе становилось значительно сложнее.       — Герцог Окделл, вы злитесь на меня? Я не хотел вас обидеть. Мне просто показалось, что вы ведь сами недовольны случившимся, вот и сказал…       — Я не злюсь! — давай, раз уж пытался подражать великому маршалу, сделай это до конца, возьми над собой контроль. О чувствах подумаешь позже, успеешь твердо и незыблемо с ними разобраться. — Нет, мне правда не из-за чего злиться на вас, Герард, мне сложно объясниться… Просто вы сказали…       — Полагаю, вам стало неприятно от того, что именно я назвал «ненужным»? Что я так поспешно от всего отрекся, — Арамона поднял кружку, прижал ее к губам и тут же отнял, слишком быстро, чтобы сделать настоящий глоток. — Я говорил только о сестре.       «Только о сестре». Вот как. Ричард не смог сдержаться и облизнул сухие губы. Какого ответа он на самом деле хочет от белокурого мальчика с безопасно-голубыми глазами, такого непохожего ни на сапфиры, ни на гиацинты?       — Мне кажется, у вас начинается мигрень, герцог Окделл?       — Ричард. Можете называть меня так, — возможно, через пару месяцев, если не случится очередная война, и им посчастливится встретится, он сможет рассказать, что друзья называют его «Дикон». — Вам показалось, моя голова в абсолютном порядке.       — Но, если вам все же нехорошо, моя рука под столом. Мы у стены, со стороны зала ничего не видно, можете не беспокоиться, я правда просто рад помочь.       Герард не способен на хитрость, и это, очевидно, не она. Это искренняя попытка помочь, возможно, одна из немногих за жизнь Дикона, и было бы глупо от нее отказаться. Поддаваться слабости тоже не умно, но…       Но два года назад Первый Маршал Талига принял в оруженосцы всеми брошенного ребенка, ради которого никто не отважился рисковать и жертвовать. За два года Ричард поклялся себе стать смелее, и не бежать от опасностей, возникавших на пути. Если кто-то только и хочет, чтобы быть полезным, использовать его нельзя, но принять помощь — совсем другое. Да, они все дети своих отцов. Но это родители несут вину за поступки потомков, а не наоборот.       Ричард думает, что руки у Герарда холодные, и это плохо, нужно заказать вина.       Еще Ричард думает, что в какой-то мере Лионель Савиньяк тоже блондин, и это почему-то странным образом смешит и успокаивает на время.