Вертиго

      Акрихан был процветающим городом, где каждый мог заниматься своими делами под мирным небом. Раньше люди громко смеялись, по вечерам много пили и веселились — это было славное время, где каждый мог открыться любому желающему и не казаться глупым. Помнится, народ устраивал, а точнее придумывал, новые праздники, лишь бы развеяться, а потом сесть у костра и напевать какие-то песни на странном языке, больше похожем на мычание, однако текст там, всё-таки, прослеживался, хоть и с великим сомнением в точности.       — Ваше высочество? — юноша округляет глаза, а затем склоняет голову, — Ваш недуг крепчает, мне сослать ещё писем лекарям? Они прибудут уже рано утром завтрашнего дня, если предупредить сейчас.. — рыжий неуверенно поднимает голову, смотрит на своего господина глазами, полными отчаяния и это прослеживается в положении бровей, чуть выступающих морщинках на лбу.       — Не стоит, — он вновь отказывает в помощи, это, в прочем, не удивляет — Что нового в Тхеирусе? — перед последним он сделал секундную паузу.       Тхеирус. Их упоминание у всех вызвало дрожь во всем теле, если их не боялись, то опасались — это определённо. Восемь завоевателей, чьи имена скрыты от чужих глаз, однако есть что-то, что отличает их от всех остальных. Они те, что несут в себе смертные грехи и ко всему прочему — несут смерть туда, где находятся. Они и есть сама смерть.       Их жестокости нет предела, никто не уходил живым после встречи с ними, а если и уходили, то догоняла сама смерть — Гнев, орудовавший своим мечом с гравировкой королевства (огромного свирепого дракона) на рукояти. Если же пойманных людей считали полезными, то за ними приходили господа Алчность и Зависть. Они прекрасно справлялись с задачей: разговорить, выудить информацию. Два брата, которые разорвут жертву на кусочки, если только заходят или им прикажут. За теми, кого взяли в плен, приглядывали Уныние и Лень в темницах. Сами же они в свет выходили редко, им был больше симпатичен мрак и обшарпанные стены. За теми, кто сопротивлялся повелителям, приходил сэр Гордыня, вооружённый одной единственной стрелой, он никогда не промахивался. Все остальные же смертные грехи в виде Чревоугодия и Блуда парировали в городе, где всегда слишком спокойно для беспорядков.       — Неизменно, повелитель, — голос юноши дрогнул, но он старался не подавать вид — Могу предположить, что они готовятся к войне и скоро нам ждать их появления. Мне доложили о том, что их план переходит в действие.       Между Акриханом и Тхеирусом всегда были разногласия. Король Ян Чонсок, представляющий первый город, никогда не мог найти компромисс с королем Бан Джихуном, а после его смерти, и с сыном короля — наследником престола Бан Чаном. Как выражался сам его величество Чонсок: «Этот юнец не знает что такое «держать язык за зубами», а ещё понятия не имеет когда нужно умерить свой подростковый пыл и поставить старших в уважение». Когда же юнец возмужал, отомстил за все отрицательные слова в его адрес каждому. Чужая кровь стекала по его рукам, касаясь даже локтей, но его это волновало в последнюю очередь. Акрихан — последняя цель в завершении отмщения.       — Хорошо, — повелитель прокашлялся немного в кулак, а затем повернул голову к горизонту, таким образом его кожа казалось совсем прозрачной — Готовь войско, пусть тренируются и будут на готове.       Рыжий кивает и скрывается, дабы доложить всё предводителю войск Акрихана. Война неизбежна. Ян Чонсок знает это, чувствует, как ему дышат в затылок и злобно смеются. На днях прольётся кровь, но чья — остаётся загадкой, поэтому его величество король Акрихана прокашливается в очередной раз и возвращается в свои покои в надежде, что побоище не начнётся пока он дремлет.

***

      — Простите, пожалуйста, смилуйтесь! — мужчина лет сорока падает в ноги, сворачивается калачиком и дрожит всем телом, — У меня двое сыновей, жена, мне необходимо было…       Жуткий холод пронизывает тело насквозь, конечности мгновенно алеют и кажется, что спасения нет.       — Ни слова больше, — приказной тон ещё больше заставляет мурашки по коже бегать, — Вылизывай мои ботинки, — юноша смотрит сверху вниз, пока мужчина внизу подползает к обуви и начинает слизывать грязь, пока тот улыбается самодовольно, а затем поднимает ногу и пихает мужчину в плечо, тот падает с хлюпаньем и шмыгает носом: то ли от холода, то от от слез, проливаемых минутой раннее, — Довольно, жалкая свинья.       Брюнет ещё раз презрительно оглядывает мужчину в грязи, но отходит ровно в тот момент, когда его окрикивают.       — Минхо, тебе не надоедает постоянно шпынять беспризорников? — голос бархатистый, Ли сразу же узнает того, кто стоит позади, поэтому не оборачивается, — Разве не приятнее было бы их вместе использовать в более благоразумных целях?       — Например использовать как секс-игрушку? Хёнджин, я причиняю боль и унижение, а не удовольствие, — брюнет кивает мужчине, который округлил глаза, когда встретился с похотливым взглядом Хвана, — Но если увижу воровство ещё раз, то господин Блуд самолично вытряхнет всю дурь из твоей головы при всей семейке, включая твою любимую жёнушку и детишек.       Мужчина как-то слишком быстро поднимается и убегает, отчего Минхо лишь хмыкает, разворачивается к Хёнджину, он наконец произносит раздраженно:       — Ты что-то хотел сказать? Нахрена припёрся.       Хван стоит спереди, а за ним двое громил, которые являются, как он понимает, стражниками блондина. Он в большинстве случаев никогда не ходит один, в отличии от Минхо.       — Господин Гнев созывает всех к вечеру на собрание совета, — Хёнджин облизывает верхнюю губу, а затем продолжает, — Наверное, план перейдёт в новую фазу, — блондин следил за чужой реакцией, однако брюнет не показывает абсолютно никаких эмоций, лишь хмыкает и идёт в произвольном направлении, — Он будет очень зол, если ты вновь не появишься, Минхо.       Тот лишь машет ладонью, мол: «И без сопливых знаю» и скрывается за ближайшим домом. Как всегда он загадочен и непокорен. Это раздражало почти всех, но никто не осмеливался сказать это в лицо мистеру Гордыня, такое позволялось лишь повелителю.       Что говорить о собрании совета — его проводили не реже одного раза в неделю и каждый предлагал свои предложения, касаемо нападения и свержения короля. План, который разрабатывался на протяжении года.       — Добрый день, господа, — начинает темноволосый юноша, облокачиваясь на длинный деревянный стол, находившийся прямо посередине зала, ладонями, оглядывает всех присутствующих и продолжает, — Наверное, все мы знаем, что король Ян Чонсок ослабел, болезнь крепчает и нужно действовать уже сейчас.       — Думаешь наших людей хватит для этой войны? Их умения сражаться желают лучшего, — уточняет Минхо и подпирает кулаком голову, облокачиваясь на стол.       Все повернули голову в сторону, а затем переместили взор на правителя, который внимательно изучал черты лица Ли. Минхо всегда позволял себе общаться на «ты» с повелителем в силу дружбы ещё до коронации, как, впрочем, и все остальные шестеро.       — Так обучай их. Появляешься раз в месяц и заявляешь о неподготовленности солдат, Минхо, разочарован, — брови Чана опущены, взгляд суровый, Ли и слова не произносит. Повелитель Бан был единственным человеком в мире, который способен заткнуть гордыню Минхо.       Зал достаточно просторный, окна, расположенные по обе стороны, огромные. Посередине располагается длиннющий стол за которым, на данный момент, сидят восемь человек. Чан затрагивает вопросы, касаемо нападения, раскладывает тактику по полочкам в то время как остальные слушают. Хан Джисон как-то опустил голову, сложил руки на коленях и вдумчиво переваривает всю предоставленную информацию. Чонин и Сынмин как-то переглядывались двояко, навеивало на мысли, что эти двое готовят нечто интересное. Феликс, закинув ноги на стол, что являлось дурным тоном в присутствии короля, даже не парился на этот счёт. Чанбин, который буквально несколько минут назад доел свою порцию супа, так ещё и жутко объелся, распластался в кресле и кое-как дышал. Хёнджин же внимательно слушал Чана, стараясь как-то невзначай провести стопой по его ноге или, если повезёт, паху.       — В ближайшие два дня все должно быть готово, — Чан переводит взгляд на Сынмина, — Найдите ещё больше желающих пополнить ряды войск. Если не самовольно, то в принудительном порядке, — юноша дальше глядит на Феликса более презрительно, отчего тот мгновенно убирает ноги со стола, — Объяви тем, кто в заточении, что можно отвоевать земли и быть прощённым.       Феликс и Сынмин кивают, а затем повелитель Гнев садиться в своё кресло, глубоко выдыхая. Эти стратегии, продумывание различных планов — выматывают. После смерти отца, он дал слово, что каждый, кто когда-либо сомневался в его или отцовской силе, умрет мучительной смертью. Эта тяга к мести заставляла его жить дальше, даже с израненным сердцем, даже когда слышал как король какого-то там города говорит, что он не способен рационально использовать свои возможности и спихивает все на подростковую вспыльчивость. Она не подростковая, хотя, может так оно и было, но со временем это переросло в агрессию. Чистый гнев за то, что строил отец — почетный король Тхеируса. Он никогда не сможет простить людей, что усомнились в могуществе его предка или его самого. «Они все сгорят в аду, я позабочусь о каждом из них самолично».       — Два дня на обучение людей тому, как держать кинжал в руках? — ахает Феликс, — Не проще будет найти опытных бойцов других земель и не заморачиваться с обучением?       — Не проще, это удел ленивых. Если будем просить помощи, то будем оставаться в должниках. Отдавай и получай, — сделал вывод Минхо и перевёл взгляд на Чана, который удовлетворительно кивнул, — Они будут ждать помощи от нас в дальнейшем или же думать, что мы способны решить их проблемы просто из-за какой-то помощи.       — Помощи, которая может стоить нам и всем остальным жизни, — поправляет Чонин и умолкает.       — Да какая разница, не лучше ли обучить своих людей, — Хёнджин глубоко выдыхает и поднимает взгляд на Чана, который только что повернул на него голову. Нога Хвана вновь поднимается с пола и ведёт по штанине вверх, как-то чуть надавливая, отчего сам повелитель сглатывает ком в горле и напрягает плечи. — Тем более опыт Минхо в боях тоже играет свою роль. Думаю, он сможет обучить хороших новобранцев.       Сам Ли на эти слова лишь хмыкает и проговаривает под нос что-то вроде: «Не хороших, а профессионалов своего дела», но это остаётся незамеченным.       Собрание заканчивается примерно через полчаса и все расходятся по своим делам, кроме Чана и Хёнджина, имевшего свои цели. Пока сам повелитель смотрел куда-то в горизонт у окна, Хван тихонько подошел к нему сзади, склонив голову над ухом, опаляя его своим дыханием:       — Разве повелитель не устал? Я могу помочь расслабиться, сам же знаешь, — он шепчет это, пока юноша стискивает зубы, — Чан, тебе нужен отдых и хорошенько получить удовольствие, — на этой фразе юноша поворачивается, хватает того за шею, сдавливая. Хёнджину дышать тяжело, он хватается за руку своими двумя, пытаясь оттащить, но ловит на себе суровый взгляд, который так и говорит, что это бесполезно. Его беспощадно толкают к стене и прижимают к ней, ноги Хвана начинают дрожать, вероятно, от страха.       — Я сам решу когда мне расслабляться и не думай, что я спущу тебе с рук нарушение моего личного пространства, — рука чуть ослабляется, Чан наклоняется к уху, шепчет, — Если я захочу, я сам возьму тебя где угодно, но в противном случае я лишу тебя головы или члена.       Рука ослабляется совсем, Хван падает на пол, пытаясь отдышаться, хватается за горло, пока Бан смотрит на него сверху вниз пару секунд и уходит, оставляя одного сидеть у стены. Хёнджин привык к отказам, но каждый раз пытается добиться повелителя, не смотря на такие, в свою очередь, жестокие движения. Ему нравится эта грубость, то, как Чан хватает его шею, давит, прижимает и смотрит в душу, говорит так бархатисто, но одновременно строго, ему крышу сносит такое отношение. Хочется добиться, сделать его только своим, играть в игры, подобно этому собранию и ногой под столом. Это всё, что ему нужно.       Заставь меня отказаться, заставь опустить руки и принять, что ты не желать меня.       Потому что я сам не смогу перестать желать тебя.

***

      — И ты думаешь, что так вкуснее? — неуверенный голос Джисона, который держит перед собой тарелку супа.       — Естественно, — с набитым ртом проговаривает Чанбин и уминает всё содержимое за минуту. Такое ему легче легкого, а особенно в обеденный перерыв.       Возле таверны находятся несколько столиков, где спокойно можно покушать и не слушать весь этот гул пьяных мужичков, рассказывающих чем таким они занимались ночью с блондиночкой.       Сейчас Джисон и Чанбин сидели за одним столиком, законный обед как никак. Прохладный ветер чуть развивал их волосы, из-за чего пряди надоедливо лезли в рот, отчего Хан хмурил брови, а Со даже не обращал на это внимания. Вокруг даже людей нет, казалось, что они одни в городе. Эта мысль пропала ровно в тот момент, когда на горизонте появился Минхо, держа под локоть какого-то паренька, вырывавшегося из-под стражи.       Чанбин с Джисоном как-то мгновенно подорвались к нему, сразу же расспрашивая о инциденте с большими, можно сказать даже испуганными, глазами.       — Он доносил о всём, происходящем в городе их королю, — поясняет Ли и грубо кидает юношу на пол, верёвка перетягивает его запястья и он падает в самую пыль, разгоняя её вокруг себя, — Даже не надейся на милосердие, — на этой фразе юноша тянется за своим кинжалом, но останавливается, замечая идущую крупную фигуру вдали.       Джисон с Чанбином тоже обратили на это внимание, когда же к ним подошел его величество Чан в компании стражи и советника, все склонили головы в знак уважения.       — Что происходит? — повелитель вскидывает брови, глазами указывая на валявшегося юношу.       — Предатель. Он докладывал о твои.. ваших действиях королю Акрихана, — рука всё также лежит на кинжале.       На самом деле, придя король позже на пару минут — застал бы окровавленое тело лежащее а ногах, но даже не удивился бы этому. Минхо суров в своих решениях, милость от него невозможна. Хотя в этом у Ли и Чана определенное сходство. Отсутсвие понимания о хрупкости человеческой жизни.       — Вот оно что.. — тянет Чан и смотрит на юношу, который округляет глаза.       — Мой король! Меня обманули! Я бы никогда. Вы ведь знаете, что я никогда бы не стал совершать подобную гнусность. Пощадите! Хотите, я буду служить вам, докладывать о том, что происходит в том королевстве. Молю о прощении, господин, — юноша подходит к нему на коленях, кланяясь и, кажется, даже ноги расцеловывая, что у Минхо лицо кривится.       Джисон немного делает шаг вперёд, опуская свои брови в сожалении и наконец говорит:       — Он может помочь нам в добытии информации.       В глубине души Хан надеялся, что его услышат, но на самом деле понимал, что эта фраза пролетит мимо ушей. Он знал, что Чан сделает по-своему, воистину жестоко, как он делал это во все разы. Никакой пощады. Никакого милосердия.       — Мог бы.       Эта фраза становится последней, услышанной для предателя. Чан с презрением смотрит вниз, глубоко вдыхает, высвобождая свой меч из ножны и, наконец, направляет его кончиком на горло. Тот мечется, тараторит что-то невнятное в виде: «Я сделаю все, что вы прикажете» и «Пожалуйста, не убивайте меня», но Чан не слышит.       Он не будет слушать. Смерть — его приговор.       — Да прольётся же кровь того, кто презирал своего повелителя.       Джисон хотел крикнуть. Это несправедливо. Да, возможно, человек поступил неправильно, но он мог пригодиться, можно же было сохранить ему жизнь.. Он хотел крикнуть, но его вовремя оттянул за запястье Минхо, так и говоря своим взглядом: «Не нужно, разозлишь», поэтому тот смирился и закрыл глаза, чтобы не видеть окровавленной картины.       В следующую секунду меч проезжается по коже, рассекает её в районе шеи и обрекает юношу на смерть. Алая жидкость льётся ручьём, жители, которые уже успели собраться за это время, ахают и расступаются перед его величеством, который вытирает кровь платком и вручает его советнику, вероятно говоря, чтобы он отнёс в стирку. Сейчас он разворачивается, говоря своим людям справиться с трупом, а затем уходит также неожиданно, как и появлялся.       Он никогда не ценил человеческую жизнь. Никогда не понимал зачем существует темница, если можно сразу убить и не давать ложных надежд.       Минхо переводит взгляд вновь на окровавленное тело, а затем на брюнета, который зажмурил глаза и чуть подрагивает телом. В глубине души он бы хотел сказать приободряющих слов, однако говорит: «Смерть ещё не самое страшное, что можно придумать, Джисон», а затем кратко улыбается и уходит, оставляя дрожащего Хана в компании Чанбина.       Но смерть обрубает все мосты с названием «надежда».