Вертиго

      Мирное небо над головой Акрихана померкло в тот же день, когда завоевание было окончено. По улицам простирались лужи крови и останков погибших, Чан велел оттереть все стены от подобного беспорядка, однако с собственных рук грязи не отмыть никогда.       Первым делом он отправил людей на поиски выживших: в большинстве это были дети от шести лет и до четырнадцати, редко этот диапазон переходили, также были женщины — матери и бабушки. Мужчин среднего и старшего возраста найдено не было, все погибли, защищая земли королевства. Чан велел всех закрыть в темницах и изредка проведывать, давая необходимое количество воды и еды, чтобы выжить, но даже этого было мало. Еды и воды давалось столько, чтобы сил не прибавлялось, а слабость окутывала тело, не давая сопротивляться.       — Ваше величество, — подходит Чонин, оставаясь на безопасном расстоянии. — Что вы будете делать дальше? — голос был равномерным, тихим.       — В ближайшие дни мы переведём людей в наши земли, на месте Акрихана больше не будет ничего. Только развалины будут напоминать об этом сражении, — Чан разворачивается лицом к Яну, на лице короля нет ни одной эмоции.       — И ещё, в тот день… — Чонин не знал как выразиться, но лишь надеялся, что тот поймёт, — Ян Чонсок не принял своей вины, сказал, что вы делаете ошибку. Как думаете, он пытался сделать себя невиновным или он тянул своё время? — Чан в лице не изменился, он внимательно смотрел на Чонина, а затем перевёл взгляд на окно.

«Ты за этот день сделал много ошибок, юноша»

      — Никто не знает что на самом деле имел ввиду Чонсок. Никто из его приближенного круга не выжил, если он ждал, что его спасут, то это было опрометчиво, ведь никто бы не вернулся за ним, — его величество всё взгляда с окна не сводит, будто старается обдумать всю ту ситуацию. — Он не признал вины, но и не отрицал её, так ещё и ко всему прочему сам склонил свою голову. Или был действительно глуп, или же скрывал что-то, что не должно было выйти в свет.

«C'est la vie. Такова жизнь.»

      — Полностью согласен, мой король, — произносит Ян. — Если он был замешан в этом, то значит как никто другой заслуживал смерти.       В дверях неожиданно оказался Хёнджин, держащий в руке письмо. Он не смотрел никуда, кроме своего величества, поэтому не удосужившись постучать, шел вперёд. Уголок рта Бана дрогнул, будто он хотел высказать о таком непочтительном отношении, но молчал, ожидая когда к нему подойдут.       — На границе был пойман мужчина с этим письмом. Думаю, вам будет интересно прочесть его, — Хван крепко держал лист в руке, а затем бросил многозначительный взгляд на Чонина, будто говоря ему раствориться ежесекундно. Этот намёк понят не был, поэтому брюнет поворачивается к королю и вскидывает брови с вопросом, Чан подбородком кивает в сторону двери, тот исчезает за ней.       Хёнджин давно питает симпатию к Чану, но, увы, она никогда не была взаимна. Слишком жестокие отказы тому доказательство. В сердце короля не было место для радости, любви и счастья, там было насилие и жестокость, заложенная ещё с детства.       Хван был знаком с предыдущим королем — отцом Чана и был одним из приближённых к кругу его общения. Мать Хёнджина была швеёй, которая занималась пошивкой одежды для всего королевского рода в виде его величества и сына. Тогда блондин и познакомился с мальчишкой примерно своего возраста.       Первая встреча произошла в марте, тогда было немного прохладно, поэтому Хёнджин старался тепло одеваться, чтобы не простудиться. Мать отправила его очищать ботинки от грязи. За несколько дней до этого был сильный дождь, поэтому грязь пачкала сильно обувь, особенно мальчишечью, учитывая как часто он выходил побегать со своими друзьями.       Мастерская матери Хёнджина — Хван Хаюн, находилась на первом этаже небольшого домика, на втором были жилые комнаты, где они, собственно, и ночевали. Дом сам по себе был достаточно старенький, где-то были трещины в стенах и отколотые кусочки дерева. На заднем дворе был небольшой садик, женщина любила цветы, поэтому выращивала некоторые в своё удовольствие.       Пока Хван тряпкой приходится по обуви, он замечает боковым зрением движение и резко поворачивается к двери, прекрасно понимая, что мать сейчас занята с примеркой нового плаща для какой-то важной шишки. Хёнджин никогда не спрашивал её о том, на кого она работает, кому поставляет одежду, женщина бы и не ответила, отправила бы его куда-нибудь, чтобы вопросов лишних не задавал. Мальчик в дверях был симпатичный: его тёмные волосы спадали небольшими волнами на глаза, путаясь в длинных ресницах, губы чуть приоткрыты, он будто хотел что-то спросить, но не решался. Хёнджин опомнился первым.       — Ты кто такой? — одиннадцатилетний блондин нахмурил брови, отвлекаясь от своего занятия. Взгляд строгий, но мальчишка в дверях даже не дрогнул, наоборот — стоял ещё увереннее, чем секундами ранее. — Тебе нельзя сюда. Если ты к маме, то она в другой комнате, но она не примет тебя, сейчас там какой-то важный человек. Здесь тебе не место! — Хёнджин выпалил это на одном дыхании. Тёмноволосый все ещё стоял в дверях и смотрел на него из под чёлки янтарными глазами, в какое-то время этот взгляд показался Хвану настолько внимательным, что щеки немного зарозовели.       — Отец примеряет у твоей матери какую-то одежду, она увидела что я скучаю и отправила к тебе, — произносит тот, однако в самом начале он замялся на «матери», поэтому сейчас переводит взгляд на чёрные ботинки перед блондином.       Хёнджин злиться, потому что ненавидит когда ему мешают, поэтому отворачивается и продолжает драить несчастные ботинки тряпкой, уже не обращая внимание на мальчика. Это была их первая встреча и она, честно, не задалась. Однако в дальнейшем, когда король приводил с собой сына, тот уходил к Хвану и они вместе развлекали друг друга, а когда его величество заканчивал примерки и подзывал сына, мальчик менялся в лице.       С каждым днём, пока рос наследник, он всё сильнее походил на отца. Если при первой встрече Чан улыбался той детской невинной улыбкой, играл с Хёнджином, то со временем он перестал улыбаться, а затем и вовсе перестал появляться в мастерской. Хёнджин очень расстраивался, что потерял друга. В то время, когда мать слегла с болезнью и вскоре умерла, Хёнджин зарабатывал только на том, что умел лучше всего — своим телом. Изначально ему не нравилась подобная затея, однако это были лёгкие деньги, тем более совмещая полезное с приятным.       В день, когда Тхеирус скорбил в память о короле, на пороге дома появился Чан. Тогда его лицо было выразительным, на лице была злость, но он не выпускал её на Хёнджина, наоборот — звал в ряды королевской свиты, аргументируя это тем, что на Хвана можно положиться. Обрадовавшись возвращению друга, он согласился, так и оказавшись в близком кругу его величества Бан Чана.       — Это всё, что ты хотел сказать? — произносит монотонно Чан и бросает взгляд на блондина. У того глаза горят сказать какую-то пошлость, он еле держал себя в руках и это раздражало.       Изначально их отношения, когда Хван появился в королевской свите, не задались. Хёнджин изменился также, как и Чан — это была проблема, которую необходимо нужно было решить.       — Кажется, у тебя должно быть хорошее настроение. Ты сделал то, чего хотел, только вот, — он сделал паузу, начал отводить взгляд. — Мы ведь все старались угодить тебе, но ничего не получили взамен. Я ничего не получил взамен, — уточняет Хван и откидывает голову на бок.       Помещение, в котором они находились сейчас, было настолько светлым, что Хвану хотелось немного щуриться. Огромные окна, почти во всю стену, тому причина. Только сейчас Хёнджин заметил то, как одет его величество: на нём красный халат с незамысловатыми золотыми узорами на краях, под ним, кажется, оголенное тело, такое Хёнджина уже ничуть не смущало.       — Ничего не получили взамен? — переспрашивает Бан, хотя все прекрасно расслышал, это было сказано с неестественной улыбкой. — Разве вы не получили своё — безопасность? Или ты хочешь сказать, что находясь в Тхеирусе, чувствуешь себя уязвимо?       Только сейчас Хван чувствует, что в ребро упирается серебряный клинок. Вероятно, Чан всегда прячет оружие, чтобы быть готовым ко всему, даже после пробуждения. Ухмылка на лице Чана становится недоброй, кончик лезвия немного надавливает на костяшку, кровь начинает сочиться из ранки, в то время как Хёнджин щурится: то ли от света, то ли от неприятной боли.       — Нет, мой король, — дрожащим голосом произносит Хёнджин и чувствует, что лезвие от его ребра отлипает, но напряжение вновь накрывает с головой, когда холод подступает к ключицам. Он внимательно смотрит на Чана, тот на него и молчит. Хван растерялся, возможно его сейчас и прикончат? Это будет куда милосерднее, чем ждать и верить, что в один прекрасный день король поймёт, что сильнее всего нужен именно ему.       — Помнишь я говорил, что если захочу, то возьму то, что мне необходимо? — Чан шипит это и надавливает на клинок, который делает надрез над ключицей, ранка сочится медленно, а Хёнджин глаза округляет. — На данный момент у меня как раз это настроение.       Хван был уверен, что этот флирт ни к чему не приведёт, что он не добьётся того, чего желал все это время — тело мужчины, который отвергал его чувства. Хотя, может это из-за того, что это и чувствами то назвать было сложно? Так, сексуальное влечение у него к мужчинам с хорошей физической подготовкой.       В то время, пока Хёнджин терялся в догадках, Чан действовал решительно. Юноша мгновенно убрал своё оружие, спрятав его где-то в своём халате, а затем наклонился, начиная водить языком по коже на ключицах блондина. Только после было понятно, что он слизывал подступившие капли крови. От такого у Хвана начинается учащённо биться сердце. Прикосновения короля слишком горячие, они плавят кожу, заставляют её заведомо тлеть. Язык мокрый, такой же огненный, он обводит ключицы даже там, где порезов не было, может специально дразнил и без того возбуждённое тело, а может хотел свести блондина с ума.       Он бесцеремонно стаскивает с Хвана одеяния, оставляя их комкаться на полу. Хёнджин был полностью обнажен перед ним, открыт донельзя откровенно. На левом боку красовался шрам, Чан его заметил ещё в детстве, однако не хотел спрашивать, а может и вовсе не интересовался такими вещами. Бан оглянул стройное тело и вгрызался в чистую бледную кожу на шее, оставляя звериные укусы. Отметины краснели с невероятной скоростью, однако Чан на этом не останавливался. Хёнджин тяжело сглатывал ком в горле, пытаясь хоть как-то совладать со своими эмоциями, а затем закатил глаза, когда его величество в очередной раз оставил укус на шее, а тёплые ладони притягивали за талию. Мысленно Хёнджин уже не существовал. Его душа давно покинула тело, оставляя в руках Чана навечно.       В какой-то момент боль в ключицах начала говорить о себе, поэтому опустив голову, Хван увидел рану, которая всё продолжала истекать кровью, а возле неё красовались глубокие следы от зубов. Блондин не понимает каким образом его пихают к королевской кровати и он остаётся обнаженным лежать в ней, нежась в мягком одеяле, но ненадолго.       Ловушка, а Хёнджин в ней мышь, которая повелась на кусок сыра. Руки сковывает жуткий холод, когда Хван переводит взгляд на запястья — дышать от паники становится тяжелее. Кандалы застегиваются на его запястьях, даже небольшое движение сопровождается невыносимой болью. Холод железа заставляет пискнуть, а Чан в это время нависает над ним, давая понять, что сопротивление сделает только хуже. Страх пронизывает блондина насквозь, он слышит бешеное биение своего сердца, как грудная клетка вбирает в себя больше и больше воздуха. Он здесь самая настоящая мышь.       Губы Чана были горячие, они вовлекали в страстный поцелуй, вжимали голову в кровать, не давая равномерно вдохнуть. Хёнджин будто забыл о кандалах и хотел принять более удобное положение, но цепи натянулись, а запястья обожгла боль. Кажется, кожа уже стерлась в тех местах, блондин почти смог крикнуть от боли, только его затыкал развратный поцелуй.       Чан не останавливался на этом, его игры то и дело, что причиняли Хёнджину удовольствие, а затем такую же боль. Сначала он целовал живот Хёнджина, потом делал порезы и улыбался той недоброй улыбкой, какой Хван очень боялся. Таких порезов уже насчитывалось около семи, он считал, он чувствовал как кинжал уродовал его тело и каждый раз кричал во всё горло, однако на эти звуки Чан никак не реагировал. Потом его величество посмотрело на испуганные глаза блондина и на его лице вновь отобразилась непонятная эмоция, он откинул орудие и приподнял тело Хёнджина, оказываясь между его ног. Боль, которую испытывал и будет испытывать Хван ни с чем не сравнима. Он будет кричать, пытаться вырвать с корнем кандалы, но ни к чему это не приведёт. Хёнджин обречён на страдания, Чан этого и добивался — причинить боль всем, кто когда-либо доставлял ему радость. Tonight is the night I

В эту ночь я...

Surrender to my pain, locked inside my cage

Подчиняюсь своей боли, запертый в клетке собственного тела.

      Письмо, которое было принесено Хёнджином, несло в себе непонятные символы. Некоторые слова невозможно было разобрать, потому что они были стёрты или же оторваны вовсе, но абсолютно точно была понятна самая последняя строчка:

«Акрихан пал. Уничтожить Тхеирус теперь можно изнутри»