Уже не уйти. Глава 1
24 октября 2022 г., 02:28
— Запомни раз и навсегда: ты — Рик, маркиз Кадрон. С этого дня тебе нельзя отзываться на женское имя. Совершив ошибку даже единожды, ты поставишь под угрозу и свою собственную жизнь, и жизни своих сестёр и сделаешь напрасными все те усилия, которые граф Штанцлер приложил к продолжению дела твоего отца.
Голос матушки звучал тихо и ровно, шелестел зимой и оседал толстым слоем снега. Она никогда не кричала ни на детей, ни на слуг, но к шёпоту герцогини в доме прислушивались больше, чем к самым громким возгласам.
— У тебя мои черты лица, ты без труда сойдёшь за сына моего брата. В тебе течёт кровь Карлионов, пусть ты и не носишь их имя. Повелители Скал имеют право на наследие своих вассалов.
Эрика припомнила лицо дяди: в нём не было ничего примечательного, поэтому он и правда мог сойти за отца — её или чьего угодно. А вот настоящий Рик Кадрон заметно выделялся благодаря высокому росту и гигантской щербинке между зубов. Хорошо, что Карлионы не появлялись в столице ещё со времён Алисы. При иных обстоятельствах представить, что наследник графа окажется в Лаик, было невозможно, но участие кансилльера решит этот вопрос в глазах общественности — никто не может помешать вельможам помогать старым друзьям, даже Оллары.
— Помни о чести и будь незыблема, как скалы.
«Твёрд и незыблем» — девиз Дома Скал, но и у Карлионов он схож: «Незыблемо стоек». Родовые цвета фамилии тоже делили: багряный, чёрный и золотой, вот только символом Окделлов был вепрь, в то время как герб Карлионов украшал толстый дуб — тот, что сменил, если верить источникам, некогда занимавшего его место медведя. Эрика считала, что северный хищник выглядел внушительней, но в конце концов и вепрь уступал человекоподобному быку, в древние времена считавшемуся покровителем герцогов Надорэа. Со временем мельчает всё, вот почему важно помнить свои истоки. И в то время, как Юг многое оставил позади, Север помнил.
— Не задерживайся в Агарисе дольше, чем на два дня. Выкажи своё почтение Его Высочеству и принцессе Матильде, но не трать времени зря: иди к Эсперадору. Он обещал дать тебе достойное сопровождение до самых окрестностей Олларии. Там тебя встретит виконт Давен. Он поручится за тебя во время клятвы унаров.
Агарис находился практически на другом конце Кэртианы, и всё-таки Эрику с самого её детства отправляли в Святой Город на несколько месяцев каждого года, при том что ни один обитатель Надора не покидал его стен чаще, чем раз в пять лет. Матушка всегда решала судьбу своих детей самостоятельно, но она чтила Создателя превыше всего и следовала требованию Эсперадора: невеста будущего государя Ракана должна получить воспитание церкви.
— В День Святого Фабиана герцог Алва выберет тебя своим оруженосцем, граф Штанцлер обещал мне это. Веди себя сдержанно и не привлекай к себе лишнего внимания до тех пор, пока тебе не представится возможность отомстить за герцога Окделла.
Мать ненадолго замолчала. Её лицо оставалось спокойным и сосредоточенным. Каждое её слово имело своё определённое место и никогда не звучало раньше, чем ему было положено. Оно опускалось на Эрику весомо, как тяжёлый молот.
— Когда убийца будет мёртв, Талигойя освободится от гнёта предателей и подлецов, а ты станешь женой Альдо Ракана.
Последние слова должны были придать уверенность, но Эрика почувствовала пронзительно тревожащую сердце грусть. Матушка говорила так, словно никаких других исходов, кроме победы быть не могло. Но Эрика стремилась правильно рассчитать свои силы, и в последнее время ей всё чаще казалось, что у неё не выйдет. Не выйдет притворяться мужчиной, хотя её обучали владеть шпагой, разбираться в картах военных сражений и ездить на лошади. Не выйдет лгать о себе и выдавать чужую жизнь за свою. Не выйдет уничтожить чудовище, забравшее у её семьи всё. Если Эрику убьют, она попадёт в Рассвет, но что станет с матерью и сёстрами, с родным Надором? В последний раз, когда Окделлы выступили против олларовских прихвостней, семью Повелителя Скал лишили всего, сохранив только жизнь его дочерям и жене. В следующий раз не оставят и этого.
Казавшийся раньше благородным и сказочным, как древняя легенда, план графа Штанцлера впервые предстал перед Эрикой чем-то настоящим, чем-то, что вот-вот произойдёт. Нестерпимо захотелось обнять мать и услышать от неё что-то особое, не наставления и не благословение, ведь, возможно, они видятся в последний раз. В секундном порыве она сделала шаг вперёд, но тут же столкнулась с недоумением во взгляде матушки и поспешно отступила, испытав смутный укол стыда, и заговорила, совсем не так, как герцогиня Окделл, как следовало бы и ей, а путаясь и торопясь:
— Я не подведу тебя, обещаю.
На этом следовало остановиться, но Эрика всё же добавила:
— Я люблю тебя.
В Надоре не приветствовалась нежность. Неудивительно: после Восстания жизнь Дома Скал превратилась практически в выживание и не терпела ни слёз, ни причитаний. Будь Мирабелла Окделл хоть немного мягче, ни она, ни её дети не справились бы с теми испытаниями, которые свалились на них в одночасье. Когда погиб отец, Эрике было одиннадцать, и она всё помнила и понимала. Но сейчас можно и даже нужно сделать исключение. В глазах вдовствующей герцогини скользнула растерянность, но она не стала браниться, а только коротко пожала руку дочери и отступила.
— Счастливого пути. Попрощайся с сёстрами.
Тонкие и бледные, как спицы, которыми здесь так часто пользовались, пальцы матери взметнулись вверх, осеняя Эрику эсператистским благословением. Пять лет назад всё происходило точно так же, только на месте дочери стоял муж, которого знак святой веры не спас. Эрика поглядела на мать, пытаясь понять, не пришли ли ей на ум те же воспоминания, но лицо герцогини оставалось неподвижной маской, и в этой маске ей почудилось горе.
Поднимаясь по лестнице к покоям сестёр, Эрика нарочно замедлила шаг, проводя по перилам раскрытой ладонью и надеясь через холодный камень впитать в себя все воспоминания, что хранило это место, чтобы навсегда забрать их с собой. Надор уже шестнадцать лет был всем её миром. Покрытые снегом леса, в которых весной расцветают яркие примулы. Старая часовня, где в любое время можно найти отца Маттео и ненадолго укрыться у него, принимая из рук священника тёплый отвар и слушая легенды о святых. Добрый капитан Рут, сетующий на то, что девочке не пристало брать в руки оружие, и всё-таки учащий фехтовать маленькую герцогиню. И пусть иллюзорное чувство безопасности в стенах замка ушло вместе со смертью отца и с каждым годом в доме появлялось всё больше трещин, пылинок и скрипов, Надор был дорог Эрике как старый друг, к какому можно прийти и в горе, и в радости.
Досадно было понимать, что ни ей, ни сёстрам не предстоит управлять родным имением. После смерти Эгмонта Окделла Повелителем Скал по бумагам считался дядя Эйвон. Граф Ларак был добрым и благородным человеком и не посягал на родовое поместье Окделлов, целиком предоставив его герцогине Мирабелле и её дочерям, и взял на себя лишь скромную роль опекуна, решая только самые незначительные вопросы, за которые не могли взяться женщины. Эрику учили быть мужчиной, и как всё было бы проще, будь это в самом деле так! Впрочем, если сын дяди Эйвона, двадцатичетырёхлетний кузен Реджинальд женится, к примеру, на Айри, у Окделлов ещё будет возможность сохранить звание Повелителей Скал.
Выйдя в коридор, Эрика остановилась у висящего на одной из стен портрета отца. На фоне потускневших стен картина, написанная рукой мастера не раньше семи лет назад, выглядела совсем новой. Краска, тёмная и насыщенная, поблёскивала, когда за окном выглядывало солнце. На пурпурном фоне стоял широкоплечий хмурый мужчина, сурово глядящий вдаль. Высокие сапоги и алый камзол без рукавов идеально сидели на нём, а в волосах появилась первая и единственная прядь седых волос.
Эрика очень часто проводила у этой картины минуты, вглядывалась, приближаясь, отдаляясь, отчаянно пытаясь оживить образ отца в памяти. Чаще всего это было трудно, но в те моменты, когда у неё всё же выходило, она начинала подозревать, что мужчина, бравший её когда-то на руки, и тот, на портрете, на деле были совершенно разными людьми. То лицо, что было ей знакомо, никогда не принимало подобного выражения, фигура была не такой внушительной, и, помилуй Создатель, откуда эта седая прядь?
Вздохнув, Эрика отступила и продолжила путь к комнатам сестёр. Первой ей навстречу бросилась малышка Эдит. Она была совсем крохой, крохой десяти лет, с густыми, светлыми волосами и не успевшим ещё заостриться, по-детскому пухлым лицом. Было бы глупо спорить с тем, что она любимица в семье, что её одинаково обожала каждая из сестёр за доброе сердце и кроткий нрав. Эрика подхватила девочку, чувствуя, как маленькие ручки обхватывают её за шею.
— Мне пора уезжать.
— Уже?! — Дейдри, на год старшая Эдит, поднялась со стула.
Из всех сестёр ей досталась самая непривлекательная внешность и самый непростой характер. Полная противоположность младшей сестры, она была очень худой, а волосы, тонкие и русые, служанки неизменно плели в тугие косы. После рождения Эдит Дейдри так и не смогла смириться с утерянной ролью младшего ребёнка и вечно бывала чем-то недовольна, впрочем, обычно слушая мать.
— Да. Когда я приеду в Олларию, обязательно куплю вам подарки.
— Я хочу новую куклу, — подумав, сообщила Эдит.
— А я красивое платье, — поспешно вставила Дейдри.
— Лучше забери нас отсюда, — голос наконец-то подала старшая из младших, Айрис.
Она подошла к Эрике и, после того, как Эдит спустилась на землю, заключила сестру в объятия.
— Я не знаю, как жить здесь без тебя.
Когда Айрис прошептала эти слова нарочно тихо, чтобы младшие не смогли расслышать, Эрика почувствовала укол вины. Она вынуждена была оставить сестру здесь. Они росли вместе и делили одни мечты, но Эрика отправляется в столицу, а Айрис остаётся дома. Как объяснить глупышке, что это не наказание, а привилегия, что всё это нужно лишь ради их безопасности?
— Пожалуйста, следи за своим здоровьем. Своим и Эдит. Не ходи в пыльные места.
— Тут везде пыль, — Айрис фыркнула, ребром ладони поспешно вытирая подступившие слёзы.
— Умоляю тебя, усмири свой характер. Хотя бы ради малышек.
С возрастом упрямство в натуре сестры всё возрастало, его сложнее и сложнее было сдержать. Айрис была недовольна всем: домом, положением семьи, матерью. Между ней и Мирабеллой постоянно вспыхивали ссоры, которых ни Эрика, ни кто-либо другой не могли себе позволить. Ей, одинаково жалевшей и мать, и сестру было невыносимо наблюдать такие столкновения. Айрис, страдающая грудной болезнью, в любой момент могла задохнуться, а Мирабелла была слишком горда, чтобы сделать первый шаг к примирению.
— Я буду писать.
— Нет, ты не должна, — Эрика с сожалением вздохнула. — Если что-то случится, матушка напишет Штанцлеру.
— И почему ты должна ехать? — сестра хмурилась, но продолжала упорно сдерживать слёзы.
Эрика не стала отвечать, а, напоследок обняв всех сестёр, вышла из комнаты.
***
От Матильды пахло касерой и ещё чем-то, что трудно было назвать иначе, как «уют». Вдовствующая принцесса Ракан водрузила на стол блюдо с жареной индейкой и тяжело опустилась на стул. В свои шестьдесят она выглядела превосходно: роскошные каштановые волосы, наследство алатской крови, седина до сих пор почти не затронула, плечи «Великолепная Матильда» всегда держала расправленными, а в каждом её движении ощущалась жизнь, не тлеющая, а уверенно горящая и даже не думающая затухать. — Вино будешь? Эрика уже несколько раз предложила свою помощь после того, как принцесса решительно выгнала служанку из комнаты, но Матильда отказалась наотрез и пообещала огреть молодую герцогиню ложкой, если та не угомонится и не примется наконец за ужин. — Буду, — молодая герцогиня предприняла последнюю попытку показаться воспитанной гостьей и разлить Кровь самостоятельно, но оказалась пресечена суровым взглядом. — Дурная. Хогберд прислал, — поделилась вдовствующая принцесса, пока два стакана наполняла тёмная жидкость. Питера Хогберда Эрика, к сожалению, знала достаточно, чтобы присланное им вино заманчивым не казалось. От такого человека любой подарок — в тягость, но не пропадать же добру! — Мальчики ещё не знают о твоём приезде. Небось, сели ужинать в трактире. «Мальчики» — это наследник Эпинэ, маркиз Эр-При, и Его Высочество Альдо Ракан — уже достаточно взрослые юноши, тем более, что один из них успел принять участие в настоящем бою. Но для Матильды оба навсегда останутся детьми, как, впрочем, и сама Эрика. — Пусть веселятся, — герцогиня приступила к еде, всё ещё чувствуя на себе взгляд, который уже перестал быть суровым, но всё ещё оставался каким-то не вполне довольным. — Что? Вопрос вышел невнятным из-за набитой в рот индейки. Хотя Альдо часто сетовал на то, что Раканов, некогда бывших королями, прихвостни Олларов превратили практически в нищих, в доме Матильды Эрика всегда наедалась досыта. В Надоре мясо к столу подавали редко, а та дичь, которую всё же удавалось добыть, была ненамного мягче камня, так что без неё предпочитали обходиться вовсе. — Не поезжай ты никуда, — в голосе принцессы в равной степени смешались умоляющие и приказные нотки. — Оставайся здесь или хоть фрейлиной устройся что-ли. Они ведь там тебя заживо съедят. Последняя фраза прозвучала вызовом, и Эрика откликнулась на него мгновенно. — Я справлюсь. — Эх, ты! — Матильда раздосадовано махнула рукой. — Глупая девчонка! Справится она… да на кой тебе справляться-то?! Неужто на месте не сидится? Агарис, конечно, не лучшее место для юности, а вот при дворе ты бы вполне могла найти себе сносного кавалера. Не то, что этот… Эрика не сдержала улыбки. Даже злясь, Матильда не становилась страшной и прекрасно понимала это, но хмурилась чисто из приличия. В отличие от матушки вдовствующая принцесса не умела отчитывать — она могла прикрикнуть и порой отборно ругалась, но остывала быстро. Может, именно поэтому у её единственного внука был такой лёгкий характер. Послышался звук резко распахиваемой двери и быстрые шаги. Эрика подскочила, выбегая из-за стола. Она не видела друзей не меньше полугода. Разумеется, были письма: подробные и весёлые — Робера, короткие и сбивчивые — Альдо, и всё же бумага не могла сравниться с живым голосом, теплом, взглядом. Но вместо долгожданной радости встреча принесла страх. Вошедший в дом Робер волочил за собой безвольно обвисшего сюзерена, как тряпичную куклу. Принц был бледен и прижимал ладонь к плечу, где на рубашке расплывалось багряное пятно. Альдо ранен! Но что могло произойти? Дуэли в Агарисе, как и любое убийство, запрещены прямым указом Эсперадора! Не мог же он настолько неудачно упасть — на такое даже его умения влезать в неприятности не хватит! — Что случилось?! Альдо! Ещё не получив ответа, она уже успела подумать о самом плохом. В ушах зазвенело от тревоги. Весь мир в одно мгновение свёлся к одному светловолосому принцу, а долг, дело, всё исчезло ровно до того момента, пока не раздался голос Робера: — С ним всё в порядке. На нас напали по дороге, но рана неглубокая. Сердце забилось ровнее, а сзади подошла Матильда. — Я надеюсь, вы никого не убили? — принцесса говорила недовольно, но за злостью отчётливо слышалось беспокойство. У Эрики не было никаких сомнений в том, что ради внука Матильда и сама пошла бы на убийство без промедлений, с запретом Эсперадора или нет. Она была родом из Алата и не лезла за словом в карман. А вот за любимым пистолетом лезла. Альдо наконец поднял взгляд, оглядывая комнату. — Робер всё сделал, как надо. Ри, как хорошо, что ты здесь! Серо-голубые глаза принца остановилась на герцогине, и он через силу улыбнулся ей, слабо отталкивая Робера и подходя к ней, крепко сжимая её в объятиях, таких тяжёлых, что Эрика поняла: Альдо едва держится на ногах. — Пойдём, я обработаю твою рану, — она обняла его в ответ, так осторожно, как смогла. — Пустяки, — голос принца звучал приглушённо на уровне её плеча. — Я так рад, что ты приехала. А Матильда ничего нам не сказала, представляешь? — Надо чаще бывать дома, чтобы узнавать новости, — проворчала Матильда, подходя ближе. — И вообще, отлипни от девочки, ты её сейчас раздавишь. — И ничего он меня не раздавит! — нахмурилась Эрика и на всякий случай прижала сюзерена ближе. — Он пользуется твоей чувствительностью, — рядом раздался голос Робера; маркиз Эр-При улыбнулся подруге и подхватил Альдо с левой стороны. — Я помогу довести его до комнаты. А потом, так и быть, оставлю вас наедине, раз уж ты рада видеть этого балбеса настолько больше, чем меня. Робер действительно помог ей поднять принца наверх, как помогал всегда и во всём: от уроков фехтования до выбора платья. Потом она обязательно поговорит с ним отдельно ото всех, но это потом, когда Эрика убедится, что Альдо ничего не угрожает. От принца пахло трактиром, он тяжело, взволнованно дышал, и всё-таки, как мог, старался идти сам, даже в минуту ранения не позволяя себе целиком опереться на даму. Несколько раз Альдо набирал в грудь воздуха, чтобы заговорить, но Эрика останавливала его предупреждающим движением головы — не хватало ему тратить силы на бесполезную болтовню. Оказавшись в своей небольшой, обставленной простой, но достаточно добротной мебелью, комнате, сюзерен со стоном опустился на кровать, и Эрика закопошилась в поиске бинтов. В этом доме вечно кто-нибудь калечился. Робер мог порезаться перочинным ножом, Эрика — расшибить колено, а Альдо и вовсе вечно умудрялся получать ушибы разной степени тяжести. Собственные раны не доводили принца до слёз даже в детстве, скорее смешили, и Альдо всегда улыбался весело и слегка виновато, выпрашивая у Матильды прощения за очередную неосторожность. — Мы с Эпинэ возвращались из таверны, а тут незнакомец в чёрном, прямо как в какой-нибудь из твоих странных книг! — голос принца, сначала слабый и взволнованный, по мере рассказа всё больше звенел увлечённостью и, начав обрабатывать рану, герцогиня с удивлением обнаружила на бледном лице улыбку восторга. — Это был наёмник. Наёмник, чтобы убить меня, понимаешь? Принц уставился на Эрику с пытливым ожиданием, будто требуя разделить с ним беспричинную радость. — Не знаю, от чего ты в таком восторге, — руки потряхивало от недавнего испуга, но первое впечатление уже начало проходить. — Тебя могли убить, разве это хорошо? — Конечно же хорошо, Ри! — в голосе Альдо было столько возмущённого удивления, будто Эрика не понимала самых простых вещей. — Это значит, Сильвестр, они там, считают, что я представляю угрозу. Они начинают воспринимать меня и наше дело всерьёз. На несколько секунд Эрика застыла, запутавшись абсурдностью услышанного. Сильвестр? Дело? На мгновение представляя, что с Альдо могла случиться беда, она забывала обо всех Людях Чести на свете. Как друг может так беспечно рассуждать о собственной жизни, от которой зависит её собственная судьба? — Я так сильно злюсь на тебя. Принц удивлённо нахмурился, окидывая подругу непонимающим взглядом. — Я очень хочу тебя ударить за беспечность, за эту рану и за всё, что ты сказал. По губам Альдо скользнула ошарашенная улыбка, он открыл рот, чтобы что-то ответить, но Эрика решительно прервала: — Нет, молчи и слушай меня внимательно. Добившись понимающей тишины, герцогиня Окделл продолжила: — Ты дорог мне. У меня… — голос норовил вот-вот задрожать. — …у меня не так много близких людей, чтобы их терять. Начав говорить, она уже не могла остановиться, всё больше распалялась: — Я хочу, чтобы ты стал королём Талигойи, мой принц, и если надо, положу за это жизнь, — как скоро ей придётся это сделать? — Но ты всегда будешь оставался самым дорогим для меня. Просто ты. Не наследник трона, не надежда Людей Чести и не какой-то там анакс. Для меня не будет иметь значения Возродившаяся Талигойя, если в ней не будет моего глупого Альдо. Подумай об этом в следующий раз, когда твоей жизни будет что-то угрожать, ладно? На мгновение показалось, что принц всё же перебьёт, но в последний момент он передумал и только поднял здоровую руку вверх и привлёк Эрику к себе, обнимая её неловко, одной здоровой рукой. — Ты обещаешь сделать меня своей королевой, но мне просто нужно, чтобы с тобой всё было хорошо, понимаешь? В комнате воцарилась тишина, и Эрика с тяжёлым вздохом осторожно прижалась к не затронутому раной плечу, находя спокойствие в стуке чужого сердца. Зажмурилась и на мгновение представила, что Робер вернулся домой без Альдо, что сюзерена всё-таки убили где-то в подворотне, забрав вместе с жизнью принца мечту о Великой Талигойе и саму душу Эрики Окделл. — Ты ведь всегда будешь со мной, Ри? — Альдо чуть отстранил герцогиню, пытливо заглядывая ей в глаза. — Никогда меня не предашь? — в последний момент на его губы всё же скользнула улыбка, как бы говоря, что всё это отчасти шутка. — Никогда. Я всегда буду за тебя. Адриан запрещал Эрике эти два слова, утверждая, что говорить и «всегда», и «никогда» значит одинаково лгать. Но она не лгала Альдо. Окделлы ни разу не предали Раканов, а улыбчивый принц для неё больше, чем долг и присяга. — А года через два ты станешь моей женой? Эрика покачала головой и смущённо рассмеялась. Альдо подхватил её смех. Напряжение схлынуло. «Замужество» казалось глупым и смешным словом. «Замужество» подразумевало обязательства и влюблённость. Молодой принц не имел представлений об обязательствах, молодая герцогиня — о любви. Шутки о свадьбе частенько скользили между ними в детстве, после, в течение нескольких лет об этом никто не заговаривал, и вот снова. Эрика знала, что Альдо часто видится с другими девушками, а иногда и со взрослыми женщинами и догадывалась, что должна бы ревновать, но никогда не чувствовала ничего подобного. Она знала сюзерена слишком давно и слишком хорошо, чтобы очаровываться. Её веселило, когда дамы Альдо оказывались старше двадцати, с младшими она порой заводила дружбу, представляясь сестрой или кузиной принца. И всё же, ей очень повезло, что с рождения она была обещана именно Альдо. Многих молодых дворянок выдавали за незнакомых стариков, а они с принцем росли вместе, понимали друг друга и любили. Не так, как пишут в романах, а намного сильнее. Эрика не сомневалась, что однажды смогла бы стать хорошей женой для Альдо. Она уже была готова ради него практически на всё, а после свадьбы ей можно будет остаться в Агарисе рядом с ним, Матильдой и Ро навсегда, а ведь герцогиня Окделл и не мыслила для себя большего счастья. — У меня будет самый бестолковый муж на свете, — Эрика широко улыбнулась, окончательно избавившись от волнения. — И самый красивый, — резонно заметил принц. — Если сейчас же не ляжешь и не попробуешь заснуть — не будет. Пока Альдо устраивался на кровати, в груди вновь начала противно ворочаться тревога. В план были посвящены только Матильда и Эсперадор, а принцу предстоит узнать обо всём много позже. Он разозлится? Испугается за неё? Назовёт графа Штанцлера ызаргом? Как бы принц ни отреагировал, это помешает плану, а любая ошибка может привести к краху — они не имеют на это право. Хуже всего была даже не разлука, а то, что с завтрашнего дня и на протяжении невесть какого времени, даже если случится что-то дурное, она уже никак не сможет помочь. Альдо неосмотрительный, неосторожный. И до чего же плохо, что им заинтересовались в столице! Успокаивало, что Робер остаётся. Маркиз Эр-При надёжен и любит Альдо не меньше, чем она сама. Он сможет предотвратить беду. Да защитит сюзерена Создатель.***
Светлые стены озарялись слабым отблеском церковных свечей. Эрику здесь узнавали и пропускали в любое время. Привратник, высокий и широкоплечий отец Козимо, знал герцогиню Окделл ещё девочкой. Завидев её, священник всегда улыбался и суровые складки вокруг его губ разглаживались. Адриана и вовсе было невозможно удивить визитом, он всегда принимал питомицу одинаково благожелательно и спокойно. Сейчас, сидя в кресле, он даже не открыл глаз. — Надо же, тебе уже шестнадцать. Наверное, впервые он показался ей стариком. Седина и морщины на лбу указывали на почтенные года, но безупречная осанка, бодрый голос и движения, всегда чёткие и уверенные, заставляли забыть о возрасте, придавая Эсперадору обманчивую молодость. Сейчас же Адриан стал тоньше и даже как будто меньше. Неужели он так изменился за то время, что её не было в Агарисе? — Я пришла попрощаться, — Эрика опустилась в кресло напротив. — Я… — Я знаю, — мягкий голос Эсперадора прервал беспорядочную фразу. — Я не стану тебя отговаривать, потому что любые испытания нам посылает Создатель и только он. Но я должен поговорить с тобой. Тебе страшно? Герцогиня Окделл задумалась. Признаться в слабости было сложно, но разве не это есть истинное смирение перед Ним? — Да. — Подойди. Эрика мгновенно послушалась, подходя к наставнику и опускаясь на колени перед его креслом. Вблизи ей стало заметно, что у Адриана заострились даже скулы. Он болен? Но, если это так, она не может уехать, не имеет права. — Что, если я… Она оборвала себя на слове. «Что, если я больше вас не увижу? Что, если вы умрёте, а я даже не смогу попрощаться? Что, если это наш последний разговор, а я ведь не научилась и половине того, что знаете вы?» И почему она подумала об этом только сейчас? Почему раньше была так уверена, что Эсперадор бессмертен? Ведь старость не щадит никого. — Это добрая грусть, но ты не должна тосковать, — Адриан улыбнулся. Она так ничего и не сказала, но он понял, всё равно всё понял. — Не бойся, потому что всё предопределено Создателем. Он добр и не пошлёт тебе ни одного испытания, с которым ты не способна справиться. А если что-то происходит, значит ты к этому готова. Разве это не повод для радости? — Но что, если я не готова? — Она не должна так говорить, не должна оспаривать слова Эсперадора, и всё же говорит и оспаривает. — Раньше я была уверена, что готова, но что, если нет? Я даже в столице ни разу не была. И Ворон… Я знаю, что должна убить, но… Ворон — что-то тёмное и большое. Все говорят, что он безумен — в лазарете ей доводилось встречать тех, кто сошёл с ума, и это было страшное зрелище. А что может сотворить безумец, облачённый властью? — Не дай слепой ненависти захлестнуть тебя, — пальцы Адриана легко скользнули по длинным светлым волосам. — Мирабелла благочестива, но и она не безгрешна перед Создателем, потому как перед Ним грешны мы все. Помни об умении прощать. Эрика вспыхнула, ловя за этими словами завуалированное оправдание, а может быть, жалость к её собственной слабости. — Я никогда его не прощу! — она хотела взглядом бросить вызов и вскинула голову, но устыдилась собственного порыва, прочитав в глазах напротив ласковое снисхождение. — А я и не говорю про герцога Алву, — тонкие синеватые губы изогнулись в улыбке. — В этот раз ты заходила в лазарет? Тебя там называют маленькой святой. Сердце наполнила гордость. Лазарет Святого Города принимал всех больных и нуждающихся. Когда-то именно там спасли жизнь Роберу, а Эрика с детства помогала клирикам накладывать бинты и носить воду. Сейчас ей разрешали браться и за более серьёзные задачи: лечить раны, останавливать кровотечения, смешивать травы. Обычно больные радовались, видя, что вместо священника за ними ухаживает молодая девушка, и это ей льстило. — Ты считаешь себя святой, Эрика? Гордость сменилась смущением, а щёки налились краской. Некоторые люди умеют переживать волнение без всякого внешнего отражения. Эрика им завидовала, ведь как ни старалась, никогда не могла справиться со своим розовеющим лицом. — Нет, конечно нет! — Вышло слишком быстро и сбивчиво. — Это слишком добрые слова для меня. Едва ли я их заслужила. Ужасно хотелось опустить взгляд, но это значило бы отступиться от собственных слов, а Эрика боялась, что теперь Адриан посчитает её зазнавшейся — тогда она точно сгорит со стыда! — Неправда, — Эсперадор негромко рассмеялся. — Ты очень собой довольна. И это неплохо, но ты должна помнить, что есть и другие люди, те, что ухаживают за больными ежедневно и еженощно. Пока ты спишь и отдыхаешь, они трудятся, не покладая рук. Ты думаешь, подавленный мятеж вверг тебя в нищету, однако тебе неведомы настоящие лишения. У тебя есть кров и пища. Но несмотря на это, неимущие на улицах не проклинают тебя. О чём он? Дело ведь не в том, что Ворон живёт лучше герцогов Окделл. Эрика не желает ни другого дома, ни другой жизни, но кэнналиец убил её отца. Будь в доме мужчина, мстить предстояло бы ему, но у матери есть только дочь. — Ненависть — очень сильное чувство. И порой настолько сильное, что убивает прежде оружия. Нельзя разбрасываться им безрассудно. Так же, как и любовью. Разница лишь в том, что уничтоженного не возвратить, а сердце ещё можно забрать обратно. Если убедишься, что перед тобой злой человек, будь решительна, но если видишь искру добра, которую ещё не поздно раздуть в пламя, не дай ей потухнуть. Не бойся оступиться, бойся этого не заметить. Теперь Адриан снова стал прежним — сильным и стойким. Нет, он не умрёт, он обязательно будет жить ещё очень долго. Эрика, совсем как в детстве, позволила себе уткнуться в белую сутану, всё ещё чувствуя, как пальцы Эсперадора перебирают её волосы. На неё волной нахлынуло долгожданное спокойствие, настолько всепоглощающее, что ей показалось, что она вот-вот заснёт.Сердце
Древней кровью вечер ал
Сердце
Век богов ничтожно мал
Сердце
Четверым Один отдал
Сердце
Это голос Адриана, он поёт. Но о чьём сердце?
