Слуга Ворона

      Уже почти неделю кряду Айрис находила на своём столе цветы. Яркие ирисы привносили в пастельную комнату краски и радовали сладким ароматом, но вводили в совершенное замешательство. Сперва герцогиня подумала, что букеты, возникающие с такой заметной частотой, передаются для Селины, и отказывалась принимать их до тех пор, пока растерянные служанки не убедили её, что цветы предназначены именно ей, хотя их отправитель и предпочитает остаться неузнанным.       Тогда герцогиня Окделл про себя решила принимать неожиданные подарки как нечто, само собой разумеющееся — в конце концов, если кому-то хочется так бездарно тратить своё состояние, она не может этому помешать. Выслушав её рассуждения, Сэль согласилась и посоветовала не предпринимать никаких действий, по крайней мере до тех пор, пока тайный поклонник не объявит себя.       У Айрис были подруги и в Надоре, но никто раньше не понимал её так, как понимала Селина. Надорских девушек, чаще всего так или иначе — её родственниц, интересовали мужчины и хозяйство, они не читали тех книг, которые так увлекали маленькую герцогиню с детства, а недавно лучшая подруга Айри, Грейс, вышла замуж, и с тех пор с ней стало решительно не о чем говорить! Сэль была другой. Она много знала, а ещё больше просто чувствовала. Хотя они были знакомы совсем недолго, Айрис чувствовала, что может открыть ей самые сокровенные свои тайны. Прежде так сильно довериться она могла только одному человеку.       Герцогиня Окделл постаралась послушать подругу и вообще не думать об ирисах, но один раз не удержалась и упомянула о них во время очередного разговора с Эмилем. Откровенно говоря, она почти надеялась, что цветы присылал именно он, но на лице генерала Айри увидела только удивление и после этого старалась больше не затрагивать эту тему даже в разговорах с Сэль, а особенно с её матушкой — госпожа Арамона непременно принялась бы спрашивать и советовать. По сравнению с маминым, её стремление приглядеть за своими подопечными было совершенно не обременяющим, и всё же герцогиня предпочитала обходиться без чужих наставлений. — Айрис, выпрямитесь! Вы же не хотите превратиться в горбунью и до конца дней своих ходить, уткнувшись носом в землю!       Однако некоторым желаниям не суждено сбыться. Айрис вздохнула и расправила плечи. Неужели ею всю жизнь будет кто-то командовать?! Сначала матушка, теперь — дуэнья… Впервые она подумала, что даже завидует Грейс — она, по крайней мере, хозяйка в собственном доме! Вот бы выйти замуж и отравить мужа, чтобы не мешал! Решено: больше всех везёт вдовам! — Герцогиня Окделл.       Айрис подняла голову от вышивки, покоящейся на её коленях уже с четверть часа, и с удивлением поняла, что к ней обращается Иоланта Манрик — одна из немногих её ровесниц среди фрейлин королевы, которая, несмотря на это, вечно держалась особняком и за всё время ни разу не предприняла попытки сблизиться ни с ней, ни с Селиной, всем своим видом показывая, что одиночество ей милее. Что ей потребовалось сейчас? — Я могу… могу попросить вас помочь мне с причёской? — виконтесса Эммануилсберг умудрялась, даже прося, выглядеть так, словно это кто-то извне принудил её к тому, чего она по собственной воле не сделала бы ни за что на свете.       Айрис растерянно оглянулась на госпожу Арамона, как на главный оплот опыта и здравого смысла. Луиза едва заметно прикрыла глаза, как бы отвечая: “Да”. Может, иногда даже хорошо иметь рядом кого-то взрослого.       Герцогиня поднялась со своего места, откладывая ткань и иголку без всякого сожаления, и прошла за Иолантой к зеркалу. С волосами виконтессе Эммануилсберг и в самом деле приходилось непросто: такие роскошные огненные кудри хорошо носить распущенными, но они совершенно не терпимы к строгим дворцовым причёскам. Айрис взяла в руки гребень, заранее сомневаясь, что в самом деле сможет помочь. — Герцогиня, на самом деле я позвала вас не для дурацкой причёски, — Иоланта смотрела строго в зеркало, но на самом деле — ей в глаза. — Вы должны знать, что за вас идёт дуэль. — Дуэль?!       Айрис зашипела от боли, когда острый локоток виконтессы врезался ей прямо в бок. — Не кричите на всю комнату! — Иоланта сурово свела брови, и герцогиня Окделл в самом деле сочла за лучшее замолчать. — Да, дуэль! И если вы прямо сейчас не остановите её, один из участников погибнет. Его кровь будет на ваших руках!!       В конце своей речи виконтесса так распалилась, что сама забыла о своём же совете и, осознав это, смущённо зарделась и снизила тон: — Генерал Савиньяк и мой дядя, Леонард Манрик, в парке. И они дерутся за вас! Я… я очень прошу вас вмешаться, герцогиня. Если у вас есть сердце.       О, сердце у неё было, и даже если бы раньше Айрис сомневалась в этом, сейчас бы перестала. Ей казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из груди. — Айрис, вы куда?!       Уже добежавшая до двери, герцогиня Окделл на секунду обернулась к взволнованно окликнувшей её госпоже Арамона. — За шпильками!       Больше её внутри не держало ничего, и она вышла.

***

— Идём скорее! Только ты его не задуши, — Рик чуть замедлил шаг и задержал на товарище взгляд, прикидывая, понадобится ли ему помощь.       Герард выглядел по-настоящему трогательно, когда, запыхавшийся и раскрасневшийся, прижимал к груди маленького рыжего котёнка так бережно, словно держал младенца. — Прости, Рик, — новоиспечённый порученец широко улыбнулся. — Просто он мне очень нравится. — Мне тоже, — маркиз Кадрон воровато огляделся по сторонам и втащил друга в первую попавшуюся на его пути комнату. — Давай оставим его здесь и сходим за молоком. — А мы точно не делаем ничего плохого? — Герард с сомнением покосился на пушистый комочек у себя в руках.       Ничего плохого? По-хорошему, можно просто попросить Рокэ оставить питомца в доме или хотя бы рассказать обо всём Хуану. Если им за что-то и попадёт, то не за котёнка, а за то, что Эрика вовсю разгуливает по дому и за его пределами, в то время как ей строго-настрого запретили вставать. Но «по-хорошему» — это не здесь и не сейчас. — Точно, — заверил Рик. — Ставь рыжика и идём.       Герард был просто замечательным, а Рик наконец стряхнул неприятное послевкусие яда. Это странно, но, увильнув от своего эра, он почти испытал облегчение. В последнее время между ними накопилось слишком много недомолвок, и сейчас больше всего хотелось вернуться в те беззаботные времена, когда Рик был самым обычным оруженосцем самого необычного эра.       Молоко для четвероногого друга было добыто в лучших традициях разведки. Рик почувствовал себя ребёнком, проворачивающим свои важные дела за спиной у взрослых. Конечно, ему уже семнадцать, и, благодаря Рокэ, он стал главой своего Дома, но иногда так приятно забыть об этом!       Однако радость и азарт заметно поубавились, стоило разведчикам вернуться в комнату к своему новому гостю: рыжий шкодник заметно набедокурил, подрав ковёр и занавески, но это теперь было меньшей из их проблем — шаловливого котёнка держал в руках Хуан. — Дор Рико, разве вы не больны? — управляющий выразительно приподнял брови и будто в насмешку погладил пушистика по спине. — Мне уже лучше… намного, — на побелевшее лицо Герарда было страшно смотреть, и Рик не смотрел. — Это я нашёл котёнка. Герарда привёл, чтобы он посмотрел. — Нет, это я! — к удивлению Рика, голос порученца даже почти не дрогнул. — Я вытащил Рика… — Не говори ерунды! — возмутился оруженосец не вовремя проявленному благородству. — Он врёт, чтобы выгородить меня, Хуан!       Лицо управляющего с каждой секундой умудрялась становиться всё беспристрастнее и беспристрастнее, так что Рик уже пожалел обо всём, что они с Герардом успели нагородить. Несколько секунд Хуан недвижимо молчал, но, наконец, неторопливо поставил котёнка на пол и заговорил: — Раз уж вам лучше, дор Рико, — раньше «столичные» кэнналийцы не использовали в общении с оруженосцем герцога южные слова, но, после поездки в Алвасете, Хуан стал говорить «дор» и «соберано», избегая лишь традиционного обращения на «ты», — отнесите-ка соберано это письмо.       Рик шагнул вперёд и взял из рук управляющего конверт, не веря собственному счастью. Значит, сегодня обойдётся без наказаний, а если повезёт, может, Рокэ даже не узнает о произошедшем. — Я прикажу слугам всё здесь убрать, а вы… господин Герард, вас не затруднит покормить котёнка в другом месте?       Порученец энергично закивал, по всей видимости, как и друг, испытав облегчение. Оставлять ему самое интересное не хотелось отчаянно, но у каждого оруженосца есть свои обязанности, и Рик отправился выполнять свои.

***

      Айрис бежала, подобрав неудобные юбки и изо всех сил желая, чтобы вместо придворного платья на ней был костюм для конной езды. По пути ей попадались слуги, но она не обращала на них никакого внимания, проносясь мимо, а один раз герцогиня едва не навернулась с лестницы, к счастью, вовремя схватившись за каменные перила. В такой ответственный момент она бы ни за что не разрешила себе остановки. Иоланта была права — на кону стоят жизни! И будь она проклята, если позволит кровопролитию произойти!       Выбегая на улицу и глотая бьющий ей в лицо от скорости ветер, герцогиня Окделл лихорадочно вспоминала, что делали в подобных ситуациях дамы из её любимых книг. Помнится, Анна Мария пригрозила дуэлянтам пойти к самому королю, чтобы предотвратить неминуемое. Жозефина пообещала разорвать всяческие отношения с победителем. А бесподобная Лоретт прямо на месте дуэли извлекла из складок платья колбочку с ядом и заявила, что убьёт себя, если дуэль не будет немедленно остановлена.       И вот наконец вдали послышался звон стали. Айрис, и без того уже валясь с ног от усталости, постаралась ускорить бег. Очень скоро ей открылась картина, которую она так жаждала и одновременно боялась увидеть: недалеко от паркового фонтана, сбросив колеты, бились два противника. По первому взгляду невозможно было понять, кто из них уступал в мастерстве — казалось, их движения синхронны, как отражение в зеркале. — Стойте!!!       Лёгкие горели так, будто их охватил огонь. Айри жадно глотала ртом воздух, но отдышаться никак не могла. Огонь из груди охватил всё тело и выступил испариной на шее. Она увидела, что Леонард обернулся к ней. На его лице застыло удивление, но в эту секунду Эмиль сделал новый выпад, и Манрик вновь отвлёкся на бой, блокируя удар и уравнивая возможности.       Айрис застыла. Остановить дуэль было совсем не так просто, как она думала. На неё никто не обращал внимания, а разразиться гневной речью она не могла бы при всём желании: ей до сих пор отчаянно не хватало дыхания. Не хватало дыхания… Герцогиня чуть не захлопала в ладоши, когда ей в голову пришла блестящая идея.       Она ненавидела свою болезнь столько, сколько себя помнила. Она делала её слабой и зависимой от людей вокруг, будь то матушка или случайно оказавшийся рядом во время приступа слуга. Хуже всего было, когда недомогание давало о себе знать во время ссор. В одну секунду Айрис была вынуждена не только прекратить всяческие споры, но ещё и принять поддержку человека, с которым была не согласна. Но сейчас впервые Айри представилась возможность использовать грудную болезнь в своих интересах.       Герцогиня Окделл шумно и хрипло задышала и рухнула на край фонтана. Обычно она до последнего старалась скрыть болезненные симптомы, но сейчас изображала их с таким старанием, так что на секундочку поверила сама себе.       Противники тут же бросили свои шпаги и бросились к ней. Айрис ещё несколько секунд пребывала в состоянии болезни и, только убедившись, что напугала незадачливых дуэлянтов до смерти, слабо проронила: — Прошу прощения, господа, мне нехорошо. Леонард, вы бы не могли проводить меня к моим покоям? Боюсь, сейчас я не смогу дойти самостоятельно.       Манрик энергично закивал, а когда Эмиль попробовал возразить, Айрис раскашлялась так, что генерал вынужден был всё же прекратить всяческие споры и смириться с решением дамы.       Ковылять обратно ко дворцу, опираясь на услужливо подставленный Леонардом локоть, отнюдь не было пределом её мечтаний, и всё же, Айри была невероятно довольна. Ей удалось не только остановить дуэль, но и заставить этих двух упрямых баранов слушаться её! Стоило им войти внутрь дворца, как герцогиня отстранилась от поражённого Манрика и тряхнула головой, твёрдым шагом продолжая путь самостоятельно. — Н-но герцогиня! — когда Айрис преодолела уже почти половину коридора, Леонард опомнился и догнал её. — Вам же нехорошо! — Манрик, — герцогиня остановилась и повернулась к капитану королевской охраны, вырывая руку, за которую тот вновь попытался придержать её, — я надеюсь, вы не держите меня за придворную дурочку. Как вы могли проявить ко мне такое неуважение и так меня оскорбить? — Оскорбить? — беспомощно хлопая рыжими ресницами, повторил Манрик. — Даже хуже: унизить меня. Лишить права выбора. Играть со мной, как с тряпичной куклой! — Куклой?       Леонард выглядел так подавленно и отчаянно, что Айрис стало даже немного его жаль, и она, чуть более мягким тоном, задала вопрос: — Это что, вы присылали мне те цветы?       Манрик опустил взгляд и несколько секунд молчал, а когда поднял вновь, Айрис больше не жалела его и не могла над ним смеяться: его глаза были очень серьёзными, и ей даже стало стыдно, что минуту назад она смотрела на него так свысока. — Я, — Леонард говорил негромко, но каждое его слово прозвучало для герцогини весомо. — Я вовсе не имел намерения оскорбить вас. Я только хотел выразить своё восхищение вашей смелостью. Я не думал, что вы… такая. Но если я причинил вам обиду, то прошу меня простить.       Теперь настал черёд Айрис пристыженно молчать. Она закусила губу, а потом завела руки за спину и виновато улыбнулась: — Кстати, ирисы — мои любимые цветы.

***

      У самого кабинета Рик столкнулся с тем, кого в этот час и в этом месте ожидал увидеть меньше всего. Квентин Дорак, прежде виденный им только в официальной обстановке, — в тронном зале, — в неярком свете ламп показался маркизу самым обычным человеком. Даже трудно было поверить, что этот мужчина практически единолично задавал политический курс всей страны. Впрочем, ведь и Адриан вблизи не выглядел божеством.       Рик воспользовался предоставленной ему возможностью, чтобы рассмотреть талигойского кардинала в лицо. Трещинами врезавшиеся в щёки носовые складки и холодные, режущие глаза. Бледные до синевы тонкие губы. Высохшее тело скрыто под чёрной сутаной, а душа, должно быть, — ещё глубже. А ведь и его, наверняка, кто-то когда-то любил. Маркиз очень сомневался, что во всём Талиге нашёлся бы хоть один человек, способный полюбить Квентина Дорака теперь. В сущности, печальная судьба.       Прежде Рик ненавидел “бич Людей Чести”, сейчас — почти жалел. В конце концов, Дорак пошёл им навстречу, когда, при посредничестве Лионеля Савиньяка, согласился принять епископа Оноре и всё же заключил с Агарисом мир, прилюдно обвинив в массовом отравлении врагов из Дриксен. Если бы кардинал хотел устроить Октавианскую ночь, не стал бы исправлять последствия. — Добрый вечер, Ваше Преосвященство, — Рик поклонился кардиналу и улыбнулся.       Кардинал приподнял брови, чем-то удивлённый. — Добрый вечер, молодой человек.       Словно сбросив раздражающее наваждение, Квентин Дорак мотнул головой и направился к лестнице, но в этот момент из его рук выпали тёмные агатовые чётки, со звонким звуком ударившись об пол. Рик поспешно опустился на колено, поднимая холодящее пальцы гладкими камушками украшение, и протянул его кардиналу, улыбаясь вновь. — Осторожнее, Ваше Преосвященство. Будет плохо, если чётки потеряются — они очень красивые.       Буквально на секунду пальцы Сильвестра коснулись его пальцев, и священник тут же отдёрнул ладонь, сверля маркиза странным, нечитаемым взглядом. Рик уже решил, что Дорак так ничего и не скажет, когда рука с массивным серебряным перстнем взметнулась вверх и осенила его знаком олларинского благословения. — Да прибудет с вами создатель, маркиз.       Этот жест мог означать всё, что угодно. Что Квентин Дорак признаёт право маркиза Кадрона быть оруженосцем Первого Маршала, что он подчёркивает мир между олларианской и эсператистской церквями. Правильного ответа Рик не знает и не получит никогда. Сильвестр ушёл, больше не останавливаясь.       Едва приблизившись к кабинету герцога, Рик услышал перебор струн. Обычно гармоничное звучание гитары теперь звенело хаосом. Ноты переплетались и быстро сменяли друг друга, не успев отзвучать. Кэнналийцы говорят, что музыка — отражение души, и если это правда, то на сердце у эра сейчас происходит что-то вроде небольшого конца света.       Рокэ расположился на шкуре, расстеленной напротив камина. Во всполохах огня его глаза и сами казались синим, закатным пламенем. У каминной решётки лежало три пустые бутылки. По спине пробежал холодок. Рокэ часто выпивал, но ещё никогда на памяти Рика не напивался. — Хуан сказал отдать вам письмо.       Маршал неторопливо обернулся к нему и протянул руку, забирая послание. Из конверта к ногам оруженосца выпал полностью чистый лист. — Девочка, принеси ещё бутылку.       Он обращался к ней, как к оруженосцу, и она ответила так, как подобало верному оруженосцу: — Нет. — Нет? — в голосе маршала на секунду послышалось удивление, но затем он просто пожал плечами и, пошатнувшись, встал. — Ну ладно, я сам.       Эрика сама не поняла, как оказалась на треклятой шкуре, сжимая ладони Рокэ, за которые потянула его обратно, вниз. — Вы так себя убьёте.       От беспомощности ей хотелось заплакать, а он, прикрыв лицо рукой, рассмеялся. Это был страшный смех: смех-последняя оборона, смех-боль. — Если бы это было возможно! Нет, Рика, нет...       Рокэ пьяно покачал головой. Его пальцы сжимаются и разжимаются, пока не находят её ладонь и не смыкаются на ней, будто удерживая. Её или себя самого? Ему очень плохо, а она растеряна, как маленький ребёнок, и совсем не знает, как ему помочь, не знает даже, что причиняет ему столько боли! — Можно мне остаться?       “На час, на ночь, на всю жизнь — пока моё присутствие может принести вам хоть какую-то пользу”. Эрика поняла, что её голос дрожит и осеклась, на всякий случай отвернувшись и запрокинув голову наверх, сглатывая непрошеный ком. Она чувствовала, что виновата в том, что происходит с эром, но не знала, как это исправить. Он злится на неё с самой Октавианской ночи, он от неё устал. Наверняка ему было бы легче без неё и без связанных с ней проблем. А она так боится остаться одна, что позволяет тянуть себя, как обременительную обузу. — Вы такая маленькая, — Эрика вздрогнула, когда Рокэ вдруг дотронулся до её щеки и развернул лицом к себе. В его глазах больше не было жестокой насмешки, он всё ещё улыбался, но теперь это была мягкая, почти сочувствующая улыбка. — Иногда я думаю, что вы перенесли уже достаточно и заслужили счастья. Ничего никогда не бояться. Знать, что за углом вас не поджидает убийца.       Блестящие сапфиры рассеянно блуждают по её лицу, а потом улыбка вдруг угасает, и он наклоняется вперёд, прижимая ладони к глазам, как от слишком яркого света.  — В ту ночь вы так смотрели на меня. Так смотрят люди на эшафоте, когда ещё не научились верить в собственную смертность. Не как в Октавианскую ночь, а...       Эр прервал сам себя и приподнял голову, заглядывая ей в глаза сквозь полураскрытые пальцы: — И потом, когда вы плакали. Что вы чувствовали? Почему именно вы, девочка? Откуда в этом маленьком сердце столько чистоты и отваги?       Маршал был пьян, причём пьян совершенно. Но дело не в вине и не в пустых бутылках. Так сильно опьянять умеют только собственные мысли. — Когда же это всё закончится?       Эрика смотрела на своего герцога, своего отважного и несгибаемого эра, самого сильного человека, которого ей доводилось встречать, и видела опустошённость и бесконечную усталость. Быть может, дело не в ней. Может, ему просто нужна поддержка. Как нужна была бы и ей на его месте. — Я чувствовала счастье.       Рокэ поднял взгляд и посмотрел на неё. В этом взгляде была растерянность и пустота, но он её слышал. Эрика заговорила увереннее: — Я чувствую счастье каждый раз, когда вы рядом. С того момента, как встретила вас там, в таверне, — Эрика на секунду замолчала, только чтобы облизнуть пересохшие от волнения губы. — Иногда это бывает очень больно. Иногда я так сильно боюсь лишиться этого счастья, что хочу сбежать в те времена, когда вы ещё не значили для меня так много. Но я знаю одно: я бы выбрала пережить всё это снова. Даже подосланного убийцу. Даже войну. Даже королеву. Потому что до вас я жила фантазиями и сказками. Я могла только мечтать о том, чтобы стать кем-то, хоть отдалённо напоминающим героев, которыми всегда восхищалась. А потом появились вы и показали мне, что это возможно. И это стоит всего, что я пережила и что мне когда-либо ещё придётся пережить. Вы дали мне смысл. Вы мой смысл.       Начиная говорить, Эрика думала, что не выдержит и всё-таки заплачет, но с каждым словом её голос набирал силу и, закончив, она почувствовала себя уверенной, как никогда до этого, даже если её трясло, а лицо горело от возбуждения. За всё время Рокэ ни разу не оторвал от неё потрясённого взгляда. Эрика поняла, что попала в самую цель, что их мысли созвучны, что на мгновение они снова стали едины. Как в Кэнналоа. Она подалась вперёд, сама не до конца понимая, что хочет сделать, но Рокэ, будто очнувшись от навождения, издал нечто вроде рыка и резко отвернулся, не позволяя коснуться себя и жмурясь: — Синий взгляд смерти!       Эрика тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Она снова перестала его понимать, снова оказалась по ту сторону стены, которую ей удалось пробить на секунду. Она ненавидела себя за то неосторожное движение, которое всё испортило, и была зла на него за то, что он отобрал у неё мелькнувшую на мгновение надежду. Но взглянув на него, она вдруг вспомнила о Леоне и маленьком Росио, боящемся чудовищ. — Я видела её, — Эрика прикоснулась к его плечу, и на этот раз он не стал отстраняться. — Вы совсем на неё не похожи. Правда.       Подумав, улыбнулась и указала на своё лицо: — Зелёные глаза Леворукого.       Рокэ сделал глубокий вдох, а с выдохом вдруг тихо рассмеялся: — Вы напомнили мне об одном вечере, похожем на этот. — Где кто-то говорил вам много глупостей? — Эрика отразила его улыбку, чувствуя облегчение эра, как своё. — Нет, — Рокэ улыбнулся и вновь начал походить на самого себя. — Но мы так же много говорили о старинных поверьях и мистике. Нам даже удалось припомнить слова одной древней песенки. — И что у вас вышло?       Надо его отвлечь. Пусть позабудет о своих горестях хотя бы ненадолго. — Сплошные обрывки. Но часть про ветер я всё же вспомнил. — Про Ветер? — Да.

Ветер

Ярость молний, стойкость скал

Ветер

Крики чаек, пенный вал

Ветер

Четверых Один призвал

Ветер

      Голос маршала был завораживающе красив, даже когда он пел совсем тихо, но сейчас герцогиня думала не об этом. Она уже где-то слышала этот мотив! В памяти всплыли нечёткие образы: тёплый воздух, запах церковный свечей… Адриан! — Откуда вы знаете эту песню? Что это за песня?! — Вы знакомы с ней, девочка?       Герцог Алва так знакомо изогнул бровь. Он снова был собран и, кажется, теперь вполне пришёл в себя. — Её играл мой друг. Только слова… слова были другими, — Эрика поёрзала и поменяла позу, разминая затёкшие плечи. — Что ж, это вполне возможно. Могу предположить, что вам знакома часть, связанная со скалами. Мой собеседник, к примеру, вспомнил про волны.       Так вот кого он имел ввиду! Волны — это Придды, а первым оруженосцем герцога Алвы был Придд. — Джастин? Тот вечер вы провели с Джастином?       О старшем сыне и наследнике Повелителей Волн среди Людей Чести говорили как о наглядном примере человека, польстившегося на соблазн Кэнналийского Ворона, оказавшегося искушённым и обесчестившего свою семью, за это, по слухам, убитого собственными родичами. Грустная и полная тайн история, но Эрика почему-то никогда всерьёз не задумывалась о ней раньше. — Мальчик интересовался прошлым и любил искусство. В этом вы с ним похожи, — маршал скосил на неё взгляд и усмехнулся. — К сожалению, это его не спасло. Я никому не посоветовал бы быть хорошим человеком, разве что своим врагам. Вы заметили, что хорошие люди всегда уходят первыми?       Эрика опустила голову. Отец, Адриан и Паоло погибли. Но Робер, Альдо, Леона, Арно продолжают жить, и... — Нет, не всегда. Вы столько раз были на волоске от гибели, но вы живы.       Рокэ покачал головой: — Я не Человек Чести, Рика. — Зато вы честный человек, — возразила герцогиня без всяких колебаний. — И вообще, какая разница? Вы не Человек Чести, а я не Лучший Человек. Вы потомок предателя, а я дочь мятежника. Какое это вообще имеет значение? Вы же сами говорили, что всё это глупости! Вы не можете сами в это верить.       Рокэ хмыкнул и потрепал её по волосам: — Вы слишком быстро учитесь, девочка. — Значит, вам надо хуже учить! — Эрика заулыбалась, почему-то чувствуя себя очень счастливой. — Мой герцог! — Да? — Рокэ встал и поднял с пола кувшин с вином, ставя его на столик у дивана. — А мы с Герардом нашли на улице котёнка и принесли его в дом. Он теперь Герарда. Можно? — Пока я жив, в этом доме всегда будет место кошкам, — герцог Алва невозмутимо пожал плечами. — Какого он цвета? — Рыжего. — Манрик, — Ворон скривился. — Всюду расплодились Манрики. Это становится невыносимым.