Соблюдая хрупкое равновесие

      У Лань Цижэня большой… Нет, не так. У Лань Цижэня огромный опыт приведения любого сильного чувства в слабо выраженное раздражение, в досаду на себя за то, что чувствует так ярко. А досада легко смывается обычной ежедневной медитацией. Это настолько привычный цикл, что Лань Цижэнь не может вспомнить, когда его возобновил. Но прекрасно помнит, как перестал испытывать досаду, позволив себе чувствовать во всей полноте на следующий же день после прилёта в Безночный город. И считал тогда, что это навсегда. Однако вот — он снова ходит по кругу из опаляющих желаний, досады, медитации, досады, прорвавшихся неподобающей вспышкой чувств, досады на себя за это…       И ревности. О, это отвратительное чувство Лань Цижэнь узнает из десятка тысяч. До сих пор он лишь дважды испытывал его: в далёком детстве испытал его однажды к брату, когда тот впервые сдружился с приглашёнными учениками и в пылу игры забыл о данном брату обещании, второй раз — к нему же, узнав, что женщина ему дороже родичей и правил ордена. И вот теперь — ревнует Вэнь Жоханя.       И ладно бы к жене и наложницам. Ни в коем разе. С ними он со дня знакомства доверительно общается и не в обиде на них, когда те требуют к себе внимания: они в своём праве, это он навязался. Нет, Лань Цижэнь ревнует к орденским делам, к ночным охотам, к советам со старейшинами, даже ко сну, во время которого Вэнь Жохань, как и говорил, свою кровать ни с кем не делит, спя один.       Лань Цижэню же будто не хватает его общества, хотя своих занятий не убавилось, чтобы списать тоску на непривычное безделье.       И сомнения, которым нет причины, всё чаще всплывают в мыслях, заставляя злиться на себя. И на него. И сомневаться уже в своих чувствах — ведь как же может он злиться, если любит?       И как будто бури в чувствах мало, Лань Цижэня снедает похоть. Позволь ему Жохань, он неотлучно следовал бы за ним, урывая для любви телесной каждый миг наедине.       Когда Лань Цижэнь понимает, что вот уже в пятый раз встаёт из медитации неуспокоенным, он решительно отнимает время у прогулок, чтобы иметь возможность дольше поразмыслить над причинами подобных дум и чувств.       Через день Вэнь Жохань прерывает его медитацию самым наилучшим образом, заставив на время позабыть любые мысли. Но после поддевает его лицо за подбородок и внимательно смотрит в глаза.        — Любовь моя, что с тобой? Ты ранен? На тебе проклятье?        — Я, — начинает Лань Цижэнь и замолкает, поняв, что всё это время искал не там и не то лечил. — Меня не ранило ни на одной из последних встреч с нечистью. Но ты прав, возможно, что на мне проклятье.        — В чём это выражается?        — Я постоянно думаю о тебе, — признаётся Лань Цижэнь, отчего-то смущённый, хотя они так и лежат, не расцепившись. — Сильнее, чем обычно. Я буквально жажду тебя, хочу тебя всего себе. Я одержим тобою. Даже сейчас, утомлённый твоей любовью до полусна, я не желаю тебя отпускать.       Вэнь Жохань весело щурится и целует его в висок, где гулко бьётся жилка.        — И я не отпускал бы тебя из объятий хоть всю жизнь, будь в моей жизни только ты.        — Я знаю. Я люблю тебя не потому, что ты весь мой, я с радостью готов тобой делиться. Но что-то тёмное во мне…       Вэнь Жохань кладёт пальцы ему на губы, заглушая, и чертит простейший талисман на выявление иньской энергии. Талисман вспыхивает как солнце.        — Что-то очень тёмное, — подтверждает Вэнь Жохань. — Немедленно к целителям.       «Немедленно» занимает четверть часа. Умыться, одеться, неспешным шагом пройти дворец насквозь.       В целительских покоях пахнет травами, настоями и мазями так сильно, что у Лань Цижэня немного кружит голову. Целитель внимательно слушает о мыслях и страстях и так же, как Вэнь Жохань, проверяет талисманом — начертанным на бумаге, а не выписанным в воздухе — на тёмное воздействие.        — В ордене Лань принято носить сдерживающий артефакт, — намекающе начинает целитель, чьё имя начинается не с «Вэнь», с отличие от большинства людей во дворце, а с «Мао». Глаза у Мао Жуаньчжао[1] жёлтые, под стать имени, и смотрит он внимательно и цепко.        — Я свою отдал и новой не хочу, — чуть резко отвечает Лань Цижэнь.       Целитель качает головой и ловит его за запястье.        — Одежда не менялась? Обувь?       Лань Цижэнь качает головой и чихает, стоит целителю открыть шкатулку с какими-то чрезмерно ароматными травами. Целитель отпускает его руку и прищуривается.        — Давно ли обострилось обоняние?        — Я даже не подозревал, что оно обострилось, — озадаченно отвечает Лань Цижэнь и снова чихает.       Целитель вынимает свиток из алой лаковой шкатулки, пробегает взглядом и снова берёт Лань Цижэня за руку, проверяя течение ци. Хмурится. Переносит пальцы в область нижнего дяньтяня.        — Очень странно. Будь это женщина, я бы проверил, не носит ли она дитя.        — Что?! — в один голос восклицают Лань Цижэнь и Вэнь Жохань.        — Очень характерная пульсация. Неудивительно, что мужчина не в силах вынести спокойно много инь, оттого и перепады настроения и тоска по чужому теплу. Но само поведение энергии скорее направлено во благо. — Целитель качает головой, отнимает руку, прячет свиток обратно в шкатулку. — Я поставлю иглы, чтобы вытянуть излишки инь. Но это лишь временное решение, поскольку это не единовременное проклятие. Скорее долгое воздействие. Поищите, не обронила ли какая из служанок в ваших комнатах облегчающий женскую долю амулет. Или постель случайно застелили бельём из сундуков наложниц.       Вэнь Жохань внезапно на глазах становится печальней.        — Но я уже надеялся, что наша любовь породила дитя, — говорит он, едва не плача, и Лань Цижэнь даже не сразу понимает, что он шутит.        — Вэнь Жохань!        — Но согласись, подобное было бы удивительно и прекрасно.        — Поверить не могу! — вскипает гневом Лань Цижэнь, и иглы на его запястье подёргиваются тёмным дымком.        — А я — вполне могу представить сына или дочь. Таких же красивых, как я, и таких же занудных, как ты!       Весёлый смех так красит Вэнь Жоханя, что Лань Цижэнь готов простить ему любые шутки. И даже почти не злится, когда тот, подчиняясь дневному расписанию, уходит до того, как целитель отпустит самого Лань Цижэня. А может быть, это уже действуют иглы.       Свои комнаты Лань Цижэнь сначала проверяет сам, потом просит знакомого артефактора из дворцовой стражи. Ни амулетов, ни женских узоров на простынях и занавесях они не находят. Лань Цижэнь и не надеялся. Возможно, в одном из его любимых мест для медитаций и отдыха просочилось недоброе из толщи горы — такое бывает. Или в один из водоёмов занесло таящуюся до поры нечисть. Это куда вероятнее, чем ошибка тех, кто допущен убираться во дворце. Остаётся лишь проверить их все, прихватив гуцинь, и очистить.       Первым делом Лань Цижэнь навещает озеро в укромной долине, где любит играть и учиться а-Сюй. Охранный контур вокруг долины не нарушен, вода озера спокойна и прозрачна, ни одного опасного следа.       Лань Цижэнь со вздохом отводит взгляд от прохладной водной глади. Не будь он так озабочен поисками, обязательно остался бы и искупался: солнце ужа начало припекать, а поднялось едва ли на четверть. Но найти тёмное место важнее, и Лань Цижэнь возвращается обратно к дворцовым садам, полностью доверяя внутренние помещения охране — те всё обойдут, всё перевернут по дощечке. Садами же займутся в последнюю очередь, ведь в садах никто не живёт постоянно.       Лань Цижэнь обходит внешние беседки, откуда открывается прекрасный вид на белые вершины, на город у подножия дворца, на дальний водопад, на усеянные по-летнему цветами открытые склоны. И всюду — одна и та же картина: охранный контур в порядке, ни следа посторонних амулетов. Даже вдоль женской части баланс энергий нейтрален. Не то не нуждается гарем Вэнь Жоханя во вспоможении при женских недугах и удачном зачатии, не то женские покои отсечены защитой так хорошо, что ничто за их пределы не выходит.       Пока он обходит беседки, солнце добирается до самого верха, и Лань Цижэнь только рад нырнуть в крытые переходы под сень цветущих деревьев.       Он проверяет два ближайших фонтана, где часто бывает. В одном из них вода журчит множеством ручейков по бережно выложенным гранитом и яшмой перекатам, извергается в широкую чашу, а после выплёскивается через край в пруд с карпами. Второй — каскад полукруглых драгоценных чаш, устроенный на пути ручья, терассой ниже сворачивающему прочь из дворца, чтобы влиться в городскую реку.       Потом Лань Цижэнь сворачивает в дальнюю часть сада, заросшую так плотно, что в увитой плющом беседке в круге бегущей воды всегда прохладно и сумрачно. Даже в самый жаркий полдень.       Это одно из любимых мест Лань Цижэня. Здесь так тихо, что кажется, что внешнего мира не существует, а небольшая композиция из цветов и разноцветных камней, раскинувшаяся на каменных ступенях между двумя мостиками, дополняет себя сама. Лань Цижэнь любит подмечать, не изменилась ли она к следующему посещению, но специально старается приходить сюда лишь ранним утром, когда большая часть дворцовых обитателей ещё спит. Так меньше вероятность застать того… или, скорее, ту, что ухаживает здесь за цветами и плющом, перекладывает камни, создавая новый изумительный рисунок…       …Рассеивающий постепенно тёмную энергию этого места. Недостаточно быстро рассеивающий, потому что даже сейчас, когда полдень прошёл, та всё ещё вьётся вокруг мутной дымкой, чернит плющ и резьбу беседки трепещущими щупальцами.       Энергии не слишком много, она не превращает цветы и деревья вокруг во что-то злое. Не оскверняет воду. Просто находится здесь, медленно истончаясь, растворяясь в окружающем хорошем фэншуе. Она не исходит из этого места наружу и не притягивается этим местом извне. Будто кто-то принёс её сюда — и скинул, как слишком плотный для летней погоды плащ.       Лань Цижэнь медленно, будто от резкого движения разлитая вокруг инь сгустится и нападёт, сгружает на скамью гуцинь, беззвучно касается струн. Кладёт на пол беседки подушку и садится играть.       Мелодия мягко вплетается в резьбу беседки и во вьющийся плющ, в широкие каменные ступени, в звонкие деревянные мостики. В деревья, кусты и траву, в узор из цветов и камней. Воздух светлеет. Отступает тяжёлый холод, становясь приятной прохладой тенистого места у воды. Лань Цижэнь в последний раз нажимает на звенящую струну, заставляя гуцинь мяукнуть, и приглушает поющий шёлк рукавом.        — Красиво, — произносит Вэнь Жохань от входа в беседку. — Итак, это здесь?        — Здесь, — отвечает Лань Цижэнь, убирая гуцинь в чехол. — Я так долго не замечал. Мне нравится это место, здесь прохладно и тихо. Но скажи мне, откуда здесь взяться подобной энергии? Что-то пробилось снизу?       Вэнь Жохань с улыбкой качает головой.        — Кто-то сливает излишки, — произносит он, и Лань Цижэнь не может понять интонацию. — Это не только твоё любимое место. Ху Емао[2] обожает этот укромный уголок и свой каменно-цветочный лабиринт. Эта беседка построена по её чертежам. Теперь я понимаю, для чего.       Ху Емао… Ху как «беспечный», всплывает в памяти отзвук нежного голоса.       Вторая наложница Вэнь Жоханя. Он ввёл её в дом раньше, чем женился, и это, в отличие от прихода первой, сосватанной ещё предыдущим главой Вэнь наложницы, не было политическим союзом. Просто однажды после ночной охоты Вэнь Жохань принёс на руках девицу и без объяснений поселил на женской половине. Был большой скандал; даже в Облачных глубинах обсуждали, несмотря на то, что сплетни запрещены.       Внимательно оглядев изученную уже вдоль и поперёк беседку, Лань Цижэнь хмурится.        — Но я пока не понимаю. Здесь всё устроено так, чтобы рассеивать инь, и всё же она каким-то образом здесь копится, и её так много, что она пропитала и меня. Объясни мне, в чём подвох.        — Ху Емао сбрасывает излишки, чтобы уравновесить энергии в себе, — улыбка на губах Вэнь Жоханя становится тоньше; он подсказывает, но не желает говорить полный ответ.       Лань Цижэнь уступает ему в этой маленькой игре.        — Заклинательница достаточно высокого уровня, чтобы выжить после твоих посещений, и до сих пор не переехавшая в малый дворец из-за неспособности дать жизнь твоим детям, должна уметь самостоятельно уравновешивать баланс. Наоборот, многим заклинательницам приходится специально снижать преобладающую ян, чтобы не препятствовать женским органам цвести и плодоносить.       Вэнь Жохань качает головой, его губы размыкаются, готовые издать следующую подсказку.        — Погоди, — прерывает его Лань Цижэнь. — Я ещё не закончил. Возможно, на Ху Емао лежит проклятие, возможно, даже с той самой ночной охоты, которое делает для неё невозможным удержать ян или же перерождает ян в инь. Нет, это какая-то чушь. Тогда ты бы к ней ходил по расписанию, а не на советы к старейшинам.       Вэнь Жохань смеётся, увидев, как расширяются его глаза от понимания.        — Она ху-яо, — уверенно заявляет Лань Цижэнь. — Я бы сказал «или ещё какая нечисть», но для этого у неё слишком лисье имя[3]. Значит, она лиса. И ты об этом знаешь. Скорее всего, об этом знает ещё старший целитель. И, наверное, всё. Так?        — Так. И это место она обустроила именно для того, чтобы рассеивать излишки инь, когда я навещаю её недостаточно часто. Но теперь инь стало слишком много.        — Она отрастила новый хвост? — почти с детским восторгом спрашивает Лань Цижэнь: он никогда не видел ни одной ху-яо, способной сосуществовать с людьми. А если и видел, то не знал, что это она.       Вэнь Жохань перестаёт смеяться и качает головой. Теперь его улыбка нежная и радостная.        — Она решила родить мне сына. И поскольку, как ты верно заметил, я навещаю её достаточно редко, а пить ян из адептов было бы неуважением ко мне и опасно для неё самой, ей нужно как-то иначе поддерживать баланс, чтобы зачать и выносить именно мальчика.       Вэнь Жохань кладёт ладонь на резной столбик и пробегает пальцами по символам, напитывая их ци.        — Я позвал её, — говорит он, снова проводя пальцами по светящимся символам. Опускается рядом с Лань Цижэнем на пол. — Конечно, ты можешь и дальше музыкой помогать её узорам рассеивать инь, но мне бы хотелось найти менее затратное по времени решение. Нам едва хватает тех часов, что мы видимся, и если ты согласен делить меня с ху-яо, это не значит, что я согласен делить тебя с последствиями её внезапных игр. Да и музыку могут услышать посторонние уши.       Некоторое время они молчат. Лань Цижэнь устраивает голову у Вэнь Жоханя на плече, и тот перебирает его волосы, легонько почёсывая кожу у корней.       Ху-яо, подумать только! Нечисть в самом сердце Безночного города! Не запечатана, не скована. Живёт среди шелков и сладостей. Поёт для Вэнь Жоханя, рисует лучшие — из тех, что видел Лань Цижэнь, — пейзажи. Сочиняет стихи и строит беседки. Собирается родить сына.        — Мы могли бы… — Лань Цижэнь вспыхивает всем телом от внезапной мысли, так велико смущение, но всё же продолжает: — Могли бы не делить, а разделять. Когда ты со мной, ты испускаешь столько ян, что хватит на троих твоих адептов. Как близко ей нужно находиться, чтобы… чтобы впитать ту ян, что испускаешь ты, когда…        — Очень близко.       Она подошла неслышно. Незаметно. Не шуршали шаги по дорожкам, не шелестели шёлковые одежды. Она будто соткалась из воздуха внутри густой тени.        — Мне нужно быть на расстоянии вытянутой руки, чтобы не упустить ни капли. Возможно, немного дальше. Или ближе. Или гораздо ближе, если ты захочешь, спутник моего возлюбленного.       Сейчас она не скрывает свою сущность, и Лань Цижэню сдавливает грудь от исходящих от неё потоков энергии. Но не душит и не холодит — инь и ян у Ху Емао почти поровну, лишь с небольшим преобладанием ян. Вероятно, тот самый баланс, что необходим для появления второго сына Вэнь Жоханя. Ху Емао не растягивает губы в улыбке, но Лань Цижэнь буквально кожей чувствует её веселье.        — Я не коснусь тебя сегодня, не бойся, — говорит она мягко, присаживаясь на скамью напротив. — Я достаточно навредила тебе, пусть и случайно, ты долго будешь поправляться здесь, — её рука ложится на живот, туда, где у заклинателей находится золотое ядро, — и ещё дольше здесь и здесь, — она легко касается себя между грудей и следом — лба.       Вэнь Жохань хмыкает.        — А моё мнение здесь кого-нибудь интересует?        — Мне известно твоё мнение, Огонёк, — отзывается Ху Емао, вторя фырканью Лань Цижэня. — И твой спутник тоже неплохо тебя изучил, иначе бы не предлагал подобных игр сейчас.        — Сейчас? — весело переспрашивает Вэнь Жохань, так и не отнявший совсем ладонь от волос Лань Цижэня, хоть и позволив ему выпрямиться для беседы.       Сердце в груди Лань Цижэня пускается вскачь. Да, несмотря на утреннее утомление после любовных игр, он снова хочет сплести с любимым рукава. И то, что Ху Емао будет наблюдать, его уже смущает гораздо меньше, чем когда это было лишь странной мыслью. Теперь это открытое предложение, и оно будоражит разум и кровь.       Или это магия ху-яо?        — Не смотри на меня так, мальчишка. Я держу в узде свою магию, совсем как ты держал в узде свои эмоции, покуда не решил дать им волю и явиться сюда. И как совсем недавно пытался снова их по-привычке сдерживать, не разобравшись сначала в их причине.       Её зелёные глаза вспыхивают гневом, но снова притухают до едва заметного в полумраке мерцания.       Заворожённый ими, Лань Цижэнь не сразу замечает, что Вэнь Жохань уже стащил с него пояс и медленно стягивает с плеч ханьфу.        — Жохань?        — Ты не возмутился, когда я уточнил про время, — тихо отзывается Вэнь Жохань, — и я решил, раз уж я всё равно отложил ответы на письма…       Лань Цижэнь сглатывает заполнившую рот слюну и осторожно отодвигает чехол с гуцинем дальше по скамье, чтобы не задеть случайно, распалившись. Вэнь Жохань едва дожидается, пока он повернётся обратно, чтобы впиться ему в губы поцелуем.        — Подобного разврата не видели ни я, ни эта беседка, — поёт Ху Емао, пока Вэнь Жохань совершенно неаккуратно стряхивает с себя одежды, не отрываясь от губ Лань Цижэня. — Возлюбленный, может, ты доразденешь сначала своего спутника? Его нефритовый жезл уже грозит прорвать штаны. И его я ещё не видела со всех сторон.       У Лань Цижэня от её слов горячо вспыхивают уши и сладко тянет в паху. Он хочет, чтобы она замолчала и не смущала его, и хочет, чтобы она не замолкала и продолжала подзуживать Жоханя.        — О, тебе так сильно нра-авится? — тянет Ху Емао. — Из вас прекрасная картина. Я рисовала бы вас лет десять, настолько вы прекрасно смотритесь вместе. На алом и на белом. На зелени травы. На золоте циновок в моих покоях. На тёмной сини покрывал… Лань Цижэнь, не сдерживайся, дай волю рукам. Если ты выпустишь его плечи, он никуда не убежит. Он не хочет убегать.       Цижэнь слушается. Скользит ладонями ниже, гладит и мнёт напряжённые мышцы спины и боков, сжимает литые бёдра. Жохань охает и перемещается поцелуями к его шее, прикусывает под ухом, и Цижэнь со стоном откидывает голову, открывая ему горло.        — Такие сладкие. Так много вкусной ян. Сегодня, Лань Цижэнь, тебе твою ян придётся поберечь.       Но ведь она сама только что просила не сдерживаться. И вот — просит совершенно обратного. Цижэнь бы и рад послушаться, но положение и поцелуи совершенно этому не способствуют. Ему кажется, что стоит лишь Жоханю коснуться его внизу, даже просто рядом, — и он изольётся.        — Я помогу, — снова отвечает на его мысли, не дождавшись слов, Ху Емао. Лань Цижэнь мельком видит, как она вынимает из причёски одну из шпилек, лёгкую и тонкую серебряную стрелку с расплющенным до кружева концом. Там, где должно быть остриё, металл скруглён: такой шпилькой ни себя ни убить, ни соперницу. Хотя навряд ли Жохань позволил бы в своём гареме подобную возню.        — Воткни ему, — советует Ху Емао, касаясь кончиком шпильки запястья Жоханя, и тот разворачивает ладонь, перехватывает тонкое древко и крутит в пальцах, довольно мурлыча.       Убрав с затылка Цижэня вторую руку, Жохань забирает в горсть и ствол, и бубенцы, и пережимает основание, отдаляя Цижэня от вершины. Цижэнь стонет, разрываясь от множества желаний. Жохань ловит его взгляд и медленно облизывает шпильку. Снова крутит её в пальцах, переводя внимание Цижэня на неё, и опускает вниз, заставляя Цижэня тянуть шею, чтобы не только чувствовать, но и видеть, как гладкий кончик входит в узкое отверстие, как погружается чуть изогнутое древко всё глубже, пока снаружи не остаётся лишь совсем немного. Жохань разжимает пальцы, выпуская одновременно и шпильку, и Цижэня. Цижэню сладко. Так невыносимо сладко.       Жохань опять его целует. Отстраняется. Ведёт когтями вверх по животу, цепляет соски, неглубоко впивается над ключицами. Целует снова, обхватив ладонями лицо. Снова отпускает.        — Возьми его уже, — нетерпеливо требует Ху Емао, и Жохань снова слушается.       Он подхватывает Цижэня и укладывает на спину поверх сброшенных одежд. Цижэнь цепляется за него, беззвучно — рот то полнится слюной, то пересыхает, горло сводит — моля о том же, о чём просит Ху Емао. Закидывает ноги Жоханю через бёдра, приподнимается, чтобы пропустить его колени под себя. Жохань подтягивает его ближе, снова гладит всего — от голеней до шеи и обратно. Резко пахнет маслом, и следом в Цижэня ныряют пальцы, сразу пара. Скользят внутри, растягивая, смазывая, жмут по кругу, чтобы открыть дорогу двум соседним. Цижэнь подаётся на них, сминая жёсткий шёлк какого-то из верхних одеяний. Глухо стонет.       Жохань лишает его тело пальцев и подаётся бёдрами вперёд и вверх, насаживая на себя. Резьба на потолке беседки вдруг обретает новый смысл, кружится у Цижэня перед глазами. Он резко отводит взгляд.       Ху Емао сидит недвижимо, взобравшись на скамью с ногами, и за её спиной колышется полупрозрачный веер хвостов. Её глаза сверкают предвкушением, черты хищно заострились, приоткрытые губы резко оттеняют белые клыки.        — Сильнее, возлюбленный. Он хочет сильнее.       Цижень согласно стонет и чувствует, как бьёт по животу тонкое жёсткое кружево на торчащем снаружи конце шпильки. Чувствует жар Жоханя от ладоней на бёдрах, от колен под поясницей, от неуклонно пронзающего нутро его мужского жезла — такого твёрдого, будто и впрямь выточенного из драгоценного живого камня.       Вершина снова близко. Так близко, что остаётся только закрыть глаза и непомерным усилием воли отрешиться от телесного. Набросить воображаемую сеть на собственный любовный жар. Дышать на счёт в ритме движений Жоханя. Три, пять, один, три, пять, семь, один…        — Сейчас! — велит лиса, в голосе которой ничего не осталось от нежной девы, и в Цижэня бьёт внутри горячим.       Обжигающая волна ян прокатывается по телу, промывая меридианы от остатков чуждой тёмной энергии, и пропадает, поглощённая лисой.        — Сладкий мой, — тянет Ху Емао сыто, вернувшись к нежному воркованию.       Цижэнь боится открывать глаза, боится, что тогда не справится с собой и сорвётся следом за Жоханем к сияющему пику наслаждения, несмотря на все путы разума и затыкающую канал серебряную шпильку. Но ещё — боится, что, открыв глаза, проснётся. Что не было ни ху-яо, ни разговора. Что это просто проклятье свело его с ума, послав причудливое виденье.        — Люблю тебя, — ласково говорит Жохань, вырывая его из страшных мыслей. — Потерпи ещё немного, — добавляет он… И продолжает двигаться внутри.       Цижень не готов. Он почти смирился с тем, что остаток дня придётся прилагать усилие, чтобы не возвращаться мыслями сюда. Почти успокоил мечущееся внутри желание. Почти обуздал эту жажду. Почти свернул на боковое плато, обходя любые пики.       Но Жохань движется внутри него, рассылая по телу искристые волны наслаждения. Гладит его снаружи, дразняще обводя пластинкой ногтя вокруг пульсирусирующего забитого отверстия. Подхватывает его ладонь вместе с зажатым в ней шёлком и, наклонившись, целует занемевшие пальцы.       Цижэнь не может больше терпеть и открывает глаза.       Лиса ушла. Так же неслышно, как и появилась. На скамье осталась лишь шпилька — парная к той, что мешает Цижэню и дразнит его донельзя. Лицо Жоханя на фоне резного потолка беседки прекрасно до безумия.        — Пожалуйста, Жохань, — просит Цижэнь беззвучно, но Жохань читает просьбу с его губ, в его взгляде, в том, как он сжимается в ответ на каждое движение вперёд. И улыбается, выпуская его ладонь из пальцев.       Теперь Жохань почти не движется внутри него. Едва покачивается, лишь обозначая движение. Цижэнь цепляется за него ногами и судорожно дышит. Но не подталкивает. Почти не шевелится, всем собой сосредоточенный на том, как Жохань движет внутри него шпильку, то почти вынимая, то снова проталкивая внутрь до упора.       Это было бы больно, если бы не было так хорошо. Это было бы пыткой. Это и есть пытка. Пытка наслаждением. И Цижэнь готов на что угодно, лишь бы она прекратилась. И лишь бы она не заканчивалась никогда.        — Жохань, — хрипит он сведённым горлом. — Жохань!       Тот плавно вынимает шпильку, медленно откладывает её в сторону и рушится на него сверху, в последний миг оперевшись на руку. Но лишь затем, чтобы немедленно сгрести Цижэня обеими руками за плечи и, целуя, начать вколачиваться. Без счёта, без ритма. Как животное. Как обезумевший от страсти Вэнь Жохань.       Вторая волна ян ещё долго баюкает их тёплым объятием.

* * *

      Два месяца спустя Лань Цижэнь сопровождает вторую наложницу главы Вэнь на прописанной главным целителем обязательной прогулке. Ху Емао кончиками пальцев опирается о его локоть, и он почти чувствует, как путаются у него в ногах незримые хвосты.        — Приходите сегодня ко мне. Доставили любимый чай Жоханя, уверена, вам тоже понравится, — щебечет она.       Он слышит лишь «я снова голодна». И только рад её покормить.