Nothing but the rain

— Сэр? Мне передали, что вы хотите меня видеть.   Кара Трейс коротко отдает честь и складывает руки за спиной, неловко замявшись на пороге командирской каюты. Коммандер Адама, сидевший за столом, отрывает взгляд от отчета об учениях; оправа очков поблескивает, когда он кивает на массивную, изогнутую полукругом софу.   — Да. Сядь.   Старбак всё никак не могла привыкнуть к тому, как выдержанно и архаично выглядит этот кабинет – видно, что коммандер любовно его обставлял не один год. В любое другое время она принялась бы с любопытством разглядывать корешки книг, сложенных повсюду стопками; сцены баталий в массивных рамах; обтянутые светлой тканью торшеры – в общем, здесь царил совсем не тот военный минимализм, который она привыкла видеть на прошлых кораблях. Коммандер Рут грохнулся бы в обморок.   Но сейчас Кара, проведшая на борту «Галактики» какие-то полтора месяца, нервничает. Она послушно садится на край софы и всматривается в испещренное морщинами лицо коммандера – он поднимается из-за стола и медленно вышагивает к ней, его тонкие губы поджаты сосредоточенно-мрачно.   Трейс заранее становится почти что стыдно. Адаме, взявшему ее служить на борт «по знакомству», за недолгое время ее службы уже приходилось вызывать своего нового пилота на ковер и лепить выговор в личное дело – успела не поделить выигрыш в триаду со старшим помощником Таем, хорошенько напиться с новыми сослуживцами, разок проспать вылет. Старбак пытается припомнить, что еще успела натворить и кто мог на нее донести; коммандер же озвучить свои претензии не спешит. Он садится на другую сторону софы и упирается локтями в колени, что-то обдумывая. Молчание начинает неприятно затягиваться, и Кара осторожно подает голос:   — Сэр, если это из-за потасовки с Хило, то мы с ним всё выяснили и…   — Дело не в этом, – перебивает Адама и наконец оборачивается к ней всем корпусом. – Тебе пришли новости из Дельф. Не самые хорошие новости.   В горле неприятно пересохло, принялось скрести, и пока Старбак мысленно перебирала догадки и собиралась с силами, чтобы спросить, что это за новости, коммандер ответил сам:   — Твоя мать, Сократа Трейс, скончалась вчера. Мне очень, очень жаль, Кара, – глаза его погрустнели, как у расстроенного бассет-хаунда. – Как я понял, ее подвела давняя болезнь, но она ушла без страданий…   — Хватит, – резко обрывает его Кара. Густые брови командира «Галактики» тут же поползли вверх, но он, видимо, решил, что подробности приносят подопечной слишком много боли.   — Ты, конечно, получишь увольнительные. Две недели на то, чтобы похоронить ее, прийти в себя. Я уже распорядился. Тебя высадят на станции возле Канцерона, оттуда уже вечером будет гражданский борт на Каприку.   — Я никуда не лечу.   В каюте становится так тихо, что Каре кажется, она слышит гул двигателей многими палубами ниже. Лейтенант сказала это настолько безжалостно и хлестко, что Адама окончательно теряется: может быть, это гул и не двигателей вовсе, а его попыток подобрать соответствующие слова?   — Кара, – наконец говорит он так подчеркнуто-мягко, что Трейс вдруг хочется ему заехать кулаком по лицу, лишь бы он перестал. – Я догадываюсь, что двое похорон за такой короткий срок – это слишком много. Это… тяжело вынести.   — Ой, да заткнитесь вы! – рычит ему Старбак. – На хрен не сдалась мне ваша жалость, это вам тяжело вынести, вот сами себя и пожалейте.   Она порывисто поднимается, и кожаная софа жалобно скрипит. Повернувшись к коммандеру спиной, Кара утирает ладонью лицо – оно горит, пульс начинает бешено стучать в висках. О своих резких словах, неправильных, бьющих коммандера в еще свежую рану от того, что он сам только-только похоронил младшего сына, она не жалеет ни секунды.   Пусть кидает ее на гауптвахту, пусть вообще вышвыривает с «Галактики» – Старбак от них не откажется и прощения не попросит. Старик понятия не имеет, о чем говорит и куда лезет со своим гребаным сочувствием.   Потому что его слова – твоя-мать-скончалась-вчера-вечером – не вызвали ничего, кроме отстраненного удивления, что со своим диагнозом она протянула так долго; только под ребрами образовалась холодная, сродни космосу, пустота. Думая о матери, Кара вспоминает даже не детство, не тепло ее рук или что там обычно вспоминают о родителях. Она думает об их встрече в тесной дельфийской квартире: как странно, они жили в одном городе, но с тех пор, как Кара поступила в академию, они почти не виделись.   В тот день младшая Трейс заявилась к матери на порог, и в этом сквозило столько вызова, какого-то почти подросткового бунта – да и сколько ей тогда было, слегка за двадцать? – что это получилось в своей наглости даже красиво.   Она взгромоздилась с ботинками на подоконник и под строгим взглядом матери достала дешевую сигару. Сказала, что у нее есть «новости». Сократа выдернула сигару из ее рук, едва та успела щелкнуть зажигалкой – в сотый, наверное, раз пригрозив, что отучит Кару от этой дрянной привычки, заставив ее выкурить десяток сигар и затушить каждую о губу.   У самой матери стояла при этом полная пепельница окурков. Тот факт, что лет с тринадцати Кара таскала у нее самой табак, обычно игнорировался.   — Что ты только что сказала? – ахнула Сократа.   — Я сказала, что меня исключили из академии, – повторила она с каким-то садистским удовольствием. – Вышвырнули. Я, знаешь, вылетела. Больше не кадет. Никакой обоссанной армии.   Мать пораженно раскрыла рот, шумно хватая им воздух. Она всегда так делала в первые секунды, когда накатывал гнев – Трейс-младшая прекрасно выучила это выражение ее лица. Серо-стальные глаза матери вспыхнули холодно и зло, а у Кары на губах только растянулась невеселая, но наглая улыбка.   — Идиотка! – рявкнула вдруг Сократа, и ее дочь, хоть этого уже и ждала, рефлекторно вздрогнула. – Ты понимаешь, что ты натворила?! Сотри с лица эту улыбочку! Полная, непроходимая дура!   Она нависла над подоконником, сжимая воротник кожаной куртки Кары, и с силой встряхнула, как котенка, за шкирку – несмотря на то, что Кара попыталась отбиться, ударив по запястью, в руках женщины оказалось неожиданно много силы; достаточно для того, чтобы Кара не удержала равновесие и рухнула пол.   — Единственное хорошее, что в тебе было, и ты умудрилась просрать даже это! – продолжала кричать Сократа, пока Трейс-младшая цеплялась за стену и поднималась на ноги, поглаживая ушибленное плечо. – Чем ты будешь заниматься, а? Своей детской мазней? Ты же ни на что не способна, дали тебе боги хоть какой-то талант, а ты!..   — Лучше мазней, чем унижаться на плацу, – огрызнулась та, но прозвучало не слишком уверенно, почти беспомощно.   — Нет, только через мой труп. А я тебе скажу, что ты будешь делать, – Сократа звонко хлопнула ладонью по подоконнику. – Ты сейчас же пойдешь в академию и будешь восстанавливаться. В ногах будешь у них ползать, поняла? Я сейчас найду, кому позвонить. Кому поручиться за тебя, бесстыжую, бессовестную тупицу…   Мать отошла на другой конец комнаты – дышать сразу стало свободнее – и принялась судорожно искать записную книжку.   — Я не обязана удовлетворять твои амбиции. Это ты неудачница, не смогла дослужиться выше капрала, а я почему-то должна карабкаться вместо тебя по военной лестнице. Мне эта армия вот тут стоит, – Кара зло дернула ладонью возле своего горла.   Сократа замерла. Она снова подняла блестящие сталью глаза.   — Как ты смеешь…   — Что дальше? Побьешь? Я уже не восьмилетка и прекрасно могу за себя постоять.   — Пошла вон, – голос матери всё еще звенел от раскаленной ярости, но уже не срывался на крик, а по-военному чеканил каждое слово. – Хочешь ломать свою жизнь – вперед. Но тогда не смей сюда возвращаться. Никогда. Мне не нужна такая дочь.   — Что? – Кара опешила. Она растерянно моргнула, разом растеряв весь свой воинственный пыл: слова ударили по лицу, и по правде говоря, Трейс предпочла бы им настоящую пощечину.   — Моя дочь – талантливый пилот. Моя дочь – особенная. Ты же не вызываешь ничего, кроме жалости. Я не могла родить… – вытянутой ладонью Сократа указывает от макушек до пят, – такое. Не хочу тебя видеть. Чего стоишь, ну? Уходи из моего дома.   Каре показалось, что под ребрами вдруг стало непроходимо пусто и холодно. Она силилась что-то сказать, но ей впервые не было, что возразить.   — Мам, я не… – ее речь оборвали резким взмахом: молчи. И Кара замолчала. Окинув комнату потерянным взглядом, словно надеясь за что-то зацепиться, оттянуть время, найти доказательство, что ослышалась, она снова беспомощно всмотрелась в суровое лицо матери. Но та уперлась руками в стол и опустила голову, не произнося ни слова. Спустя еще две минуты Кара бесшумными шагами вышла из в коридор, и оттуда – на лестничную площадку.   Усевшись на перила лестницы, Кара прижала пальцы ко рту. Однажды она пообещает и себе, и матери и вправду никогда не возвращаться. Бросит в лицо, что это не Сократе не нужна такая дочь, это ей не нужна такая мать. Но тогда Кара смогла только разрыдаться.   Адама говорит что-то еще, и Старбак, погруженная в свои воспоминания, его почти не слышит.   — …не знаю ничего о ваших отношениях. Но что бы там ни было, поверь мне, это последняя возможность попрощаться и помириться. Если ее упустить, оно будет довлеть над тобой всю жизнь. Горе нужно проживать – так, как и ты, и я сам прожили это с Заком.   Кара не станет говорить вслух, что если бы ей сейчас дали выбор – идти или не идти на похороны Зака Адамы – она бы не пошла. Лучше бы никогда не стояла перед распахнувшей пасть могилой, едва не падая туда сама от накатывающей вины перед человеком, которого когда-то любила – и любила недостаточно сильно.   — Я сказала, что никуда не лечу, сэр. У вас есть ко мне что-то еще? – она обернулась, сухим взглядом уставившись куда-то поверх головы коммандера, тронутой сединой. Тот беспомощно развел руками.   — Нет, больше ничего. Можешь идти. Но все-таки подумай о том, чтобы сойти на Канцероне.   Старбак направляется к выходу из каюты, ни на чем не задерживая взгляд. Пустота под ребрами растет, распирает, вот-вот выплеснется наружу и затопит крейсер.   Кара обещала матери никогда не возвращаться. И она не вернется.