Nothing but the rain

«Рано или поздно все мы окажемся в ситуации, когда придется взять на себя грех. Пообещай мне, что будешь в этот момент непоколебима. Что ты не дрогнешь.» Технически, это даже не было бы грехом, потому что искусственный ублюдок не предстал бы перед богами Кобола. У этих тупых тостеров нет души, нет совести, у них нет ничего, кроме извращённой жажды убить своих создателей. И всё-таки — Кара дрогнула. Дрогнула, когда водянистые глаза оказались прямо перед ней — с тем же отстраненным, застывшим выражением, какими она их запомнила по ту сторону огнеупорного стекла. — Вот мы и встретились в следующей жизни, Кара Трейс, — губы Леобена трогает осторожная улыбка. Он не замечает дуло пистолета, которое смотрит ему в переносицу; одно только движение фаланги — и Номер Два отправится в воскрешающий хаб. На его место наверняка придет другая копия, и Кара отправит ее туда же с надеждой, что дохнуть и загружаться в новое тело хотя бы окажется процессом малоприятным. Главное — не дрогнуть. Но она дрогнула, несмотря на голос адмирала Кейн где-то в глубине затылка. Единственный совет, который почившая командир «Пегаса» успела оставить тогда-уже-капитану Трейс, и Старбак не смогла оправдать надежд даже в этом. Уже было известно, что сайлоны, пару недель назад прибывшие на Новую Каприку, ищут ее — анонимный источник из администрации предателя Балтара подтвердил о соответствующем приказе для новосозданной полиции. Кара пряталась, спала одетой, готовилась дать отпор, но она не ожидала, что столкнется нос к носу именно с Леобеном, восставшим из мертвых. Почему не любая другая модель, почему не центурионы — почему именно он? Почему именно тот, кого она, допрашивая, приказывала топить в ведре воды до кровавых соплей — первый попавший в плен сайлон? Тогда они не знали о сайлонах — неотличимых от людей машинах — практически ничего, кроме простого факта, что эти ублюдки уничтожили все двенадцать колоний за одну ночь и начали преследовать жалкие остатки человеческой цивилизации, собранной в единый флот. Это даже флотом назвать язык с трудом поворачивался: одинокий военный корабль на пару десятков гражданских. В палатке становится невыносимо тесно. Каре кажется, что они пялятся друг на друга вечность, хотя прошло всего несколько секунд, прежде чем Леобен дернулся. Нечеловечески проворный тостер оказывается рядом в один прыжок и до хруста выворачивает ей пальцы. Кара нажимает на спусковой крючок слишком поздно; выстрел вспарывает воздух над самым ухом, но уходит в никуда — остается дырой в натянутом над головами тенте. — Ненавижу, — плюет ему Кара, чувствуя, как стремительно немеет рука, а пистолет выскальзывает из рук. — Ты фракков… Леобен делает знак рукой. В палатку врывается еще две фигуры. Старбак брыкается, пытаясь вывернуться из хватки, но тщетно — только когда ей заламывают за спиной руки, она наконец оглядывается на тех, кто умело и быстро связывает ей запястья, и задыхается от гнева. — Я тебя знаю. Джаммер, да? Ты не можешь… с ними… — последнее, что может выдавить Кара, прежде чем человек, скуластое лицо которого она не раз видела в ангарах «Галактики», натягивает на ее взлохмаченную голову мешок. — Мы на одном корабле служили! Предатель! Ты поплатишься за это! Она яростно орет в жесткую ткань, но в ответ, конечно, не получает ничего, кроме крепко сжатых на плече пальцев и тычка холодного металла между лопаток. Ее тянут куда-то почти волоком. …Два года скитаний среди звездной пыли. Десятки умерших сослуживцев — позывной каждого до сих пор выжжен на обратной стороне век, и этот длинный список болит куда сильнее абстрактных многомиллионных колоний. Недели без еды, порой без нормальной воды, в ожидании, когда снова заорет уже привычный сигнал тревоги. Тупая вера найти Землю и не менее тупая жажда выжить. И вот, когда они только оторвались от изматывающей погони, когда они нашли что-то пригодное для жизни и основали какое-никакое, но поселение, у них отобрали даже надежду на будущее. Когда на голову нацеплен мешок, очень сложно понять, сколько прошло времени. Наверное, не слишком много, потому что бурлящая в венах ярость не утихла ни на секунду — Старбак рычит, спотыкаясь о каждую гребаную ступеньку, потом раздается отчетливый металлический лязг. Оставалось только догадываться, что ее притащили в одно из недостроенных зданий, которые тостеры стали возводить сразу после своего прибытия — жители колонии до сих пор ютились по палаткам, для сколько-то внятной архитектуры не хватало технологий. Чьи-то руки торопливо охлопывают ее одежду — лезут в карман брюк на голени, чтобы вытащить складной нож, отнимают давно пустой портсигар. После этого под коленки неожиданно ныряет стул: Кару усаживают силком и наконец-то срывают ткань. В глаза бьет искусственный свет — Трейс зажмуривается. — Как я и говорил, мы поменялись местами. Теперь уже ты в плену, Кара. Кстати, узнаешь, где? — почти заботливо, вкрадчиво спрашивает голос Леобена. Это заставляет раскрыть веки. И конечно же, она узнала. — Нет, — цедит Старбак, дергая связанными за спиной руками. Не будь она настолько зла, насладилась бы тем, как озадаченно вытягивается лицо Номера Два: придурок наверняка старался, даже интересно, откуда он знает, как выглядела ее убогая квартирка на старой Каприке. — Отродясь такой чистоты не было. Бетонные, неотделанные стены — совсем как там, в спокойной довоенной жизни; дурацкая планировка с торчащей посреди комнаты лестницей, что ведет к выходу из квартиры и больше никуда, только занимая и без того тесное пространство. С мебелью и барахлом, конечно, угадать было бы слишком трудно — но тот, кто обустраивал это место, постарался и воткнул диван и небольшой столик почти туда же, куда их в свое время оттащила Трейс. Без наваленных грудой вещей и пустых бутылок выглядят они сиротливо и пусто. Помощники сайлона куда-то пропали; Кара пытается найти их взглядом, но по-видимому, она осталась с Леобеном один на один. В том факте, что она заперта с ним в комнате, так напоминающей ее собственную, было что-то неправильное, похожее на затянувшийся кошмар из тех, что стали часто мелькать в голове после начала войны. Впрочем, Номер Два уже не первый раз пытается запудрить мозги психологическими уловками — об этой особенности модели Старбак предупреждали еще давно, прежде чем отправить предыдущий экземпляр допрашивать. И она на них попалась — даже поверила, что он действительно может знать нечто, другим недоступное. Что где-то под паршивой тостерской оболочкой есть не только механический расчет, но и душа. Тогда Номер Два казался той самой бездной, в которую Трейс всю жизнь и желала, и боялась заглядывать; подлетала на истребителе и крепко зажмуривалась в последний момент. Сейчас эти рассуждения, конечно, потеряли всякий смысл — в условиях, когда сайлоны оккупировали Новую Каприку, из эмоций имеет право на существование только ненависть. — Ты ничуть не изменилась с нашей последней встречи, — Леобен улыбается на удивление терпеливо и садится на стул напротив, сцепив пальцы в замок. — Всё так же предпочитаешь упрямо закрывать глаза. Не видишь узора происходящего и своего места в нем… — Так вот, о чем это: ты обиделся, что я не оценила по достоинству твой бред в прошлый раз. И что, каков твой план? Грохнешь меня в отместку за то, как я с тобой обращалась? — Старбак смотрит с вызовом, неприязненно кривит губу. — Нет. Я на тебя не злюсь, Кара. Я хочу помочь тебе осознать твое предназначение. И когда ты его примешь, ты… — А-а, так ты похитил меня и уволок хрен знает куда мне во благо, — она натянуто, нервно смеется. — Совсем забыла, что у тебя настолько перегоревшие шестренки. — …ты будешь мне благодарна, — с нажимом заканчивает сайлон. — Огромное спасибо. Сидеть мы, в таком случае, тут будем до второго падения Афины. Развязывать собираешься? Раз уж ты такой добрый, может, хотя расщедришься на нормальный душ? Леобен тяжело вздыхает — в водянистых глазах мелькает сомнение, но в конечном итоге он берет со стола отобранный складной нож. — Только без глупостей, Кара. Выход зарешечен, одна ты не сможешь выбраться, а я, как только загружусь в другое тело, снова сюда вернусь. Я терпеливый. — Не сомневаюсь, — зло рычит Старбак, пока Номер Два заходит ей за спину и принимается разрезать туго стянутую веревку. Рука, которую вывернул гребаный сайлон, распухла и саднит: Кара разглядывает ее и пытается осторожно растереть. — В знак моих хороших намерений, — Леобен снова появляется в поле зрения и жестом указывает на другой конец комнаты. — Полотенца там же. Дай знать, если нужно что-то еще. Кара ничего не отвечает. Проходя мимо окна, она задерживается на несколько секунд и отодвигает штору, чтобы оценить, легко ли будет разбить стекло. Снаружи нет подземной парковки, как это было в ее каприканской квартире, но вид ничуть не более радостный: строительные котлованы, техника, очертания недостроенного города. На вид этаж третий-четвертый, это плохо: спрыгнуть явно не получится. …Лицо Кара умывает старательно и долго, холодной водой пытаясь привести себя в чувство. С зеркала над раковиной на нее смотрят испуганные, но сосредоточенные глаза: нужен какой-то план. Надежды на зачаточное, еще совсем слабое ополчение нет никакой — да Трейс и не привыкла ждать, пока ее спасут; оснований полагать, что Леобен не просчитал все возможные пути к побегу, не было тоже. Но одно понятно точно: даже если всякое сопротивление безнадежно, нет ничего хуже смирения. Сжав распухшую кисть в кулак, Кара зажмуривается и бьет в зеркало. Сквозь шум воды, бьющей из крана, прорезается звон стекла. У нее есть секунд двадцать, чтобы торопливо выбрать самый крупный осколок и зажать в здоровой руке, не обращая внимания на то, как острые края врезаются в ладонь. Когда Леобен, заподозривший неладное, распахнет дверь, Трейс на этот раз не дрогнет: осколок войдет ему под кадык, и она додавит ладонью так, чтобы точно не выжил. …Ярко-красная кровь, которую толчками выталкивало горло из оседающего тела, ничуть не отличалась от человеческой. Леобен силился что-то сказать и слабеющими пальцами пытался ухватиться за осколок. И хотя Кара знала, что поступила правильно, руки всё равно предательски задрожали, а желудок сжался в болезненных спазмах — булькающие всхлипы будут стоять в ушах еще долго. Громко и крепко выругавшись, Трейс переступает через чужие ноги — подставляет непослушные пальцы под струю воды и пытается судорожно смыть алые разводы. У тостеров нет души, нет совести, нет ничего, кроме тупой жажды убить своих создателей — они не оставляют никакого иного выхода, кроме как ответить тем же. Адмирал Кейн оценила бы поступок Кары одобрительной усмешкой и кивком, но сама она не чувствует облегчения. Она знает, что повторит это снова, и снова, столько раз, сколько хватит сил и гребаных Вторых копий, однако сейчас, отмывая с рук свою и чужую кровь, ей почему-то хочется одного: попросить у богов Кобола прощения.