Остаёмся зимовать

Струя ледяной воды хлещет из открытого крана, окропляя своими брызгами старую затертую рубашку всю в серо-бурых подтеках. Мыло выскальзывает из окоченевших пальцев и падает на пол. Гулкий звук, отрываясь от холодных плиток пола, разносится по ванной. Молодой парень невольно вздрагивает, отводя взгляд от мутной коричневатой воды, ручейком убегающей в недра канализации, от своих покрасневших рук. Глаза его ловят отражение в зеркале над раковиной: давно небритые щеки, сильно отросшие спутанные волосы, темные голодные глаза. Губы его кривятся в усмешке, словно бы говоря: ″Посмотри, до чего ты себя довел, а? Вот, ради чего всё это было – все эти круги ада, нелепые перебежки, нападения, засады, тайные планы, и всё ради того, чтобы ты оказался в заплесневелой ванной в доме под снос где-то в жопе мира. Ни отопления, ни еды нормальной, ни возможности воспользоваться волшебной палочкой. Не так ты это себе представлял, верно? А всё из-за того, что война так сильно затянулась ─ уже ни у кого нет сил продолжать, а она всё продолжается, становясь более зверской, кровавой″. Неуместный смешок звучит еще более мерзко в старом доме, но правда в том, что этим смехом уже некого напугать. Пустой дом, пустая ванная, одинокий человек, стирающий свои рубашки и подштанники, ибо смелости у него не хватает, чтобы выбраться наружу и проверить, как там идут дела, забрать чистую свежую одежду, да и вообще – расширить границы своего затворничества до цивилизованного мира. Вместо этого все его вылазки ─ часть чьего-то жестокого плана, и сопровождаются они только резней и вспышками зелёного света. Разумные стратегии остались в прошлом. Мальчик-который-выжил оказался уж слишком живучим, и не очень-то мечтал бросаться грудью на амбразуру. Но им уже всё равно. В этой войне у каждого руки по локоть в крови, ″Ежедневный пророк″ скупо подсчитывает число жертв, пафосно именуя их ″павшими в бою″. Иногда это и боем-то бывает трудно называть: кто-то даже вскрикнуть не успеет, другой лишь как-то совершенно по-дурацки вскинет руками и запрокинет голову, третий упадет замертво, точно мешок песка. Люди смотрятся в зеркало, и видят там не себя, а будущие трупы. Сложно представить, что в этой ситуации кто-то еще живет, как раньше, особенно если этот кто-то ─ твоя родная мать. Пожиратель крепко сжал зубы, подобрал мыло, и вернулся к своему занятию. Первое, чему учатся юные мальчики, начиная жить в одиночестве ─ готовить и стирать, если только у них нет мамочки, к которой можно прибежать в любую секунду и попросить её о помощи. Поначалу еда получалось такой, что давным-давно, в прошлой жизни, он бы побрезговал этим накормить домашнего эльфа, но потом ничего, привык. Некоторые вещи даже по виду и вкусу стали напоминать еду, а не мусорные отходы. Рубашки все были в кровавых разводах, но выбирать не приходилось ─ не из чего было. Он просто заворачивался в мантию, застегивался на все пуговицы и…перестал выходить в люди. Плохой вариант развития событий, но в глубине души ему даже нравилось быть отшельником, изгоем. Никто не знал, где он и как его найти, только мудрые почтовые совы могли рискнуть и предпринять такое опасное путешествие. Кстати, о совах. Он отправил письмо три недели назад. Нет ответа. Не мог же этот подхалим запропаститься где-то в глухих лесах, как он. Доподлинно известно, что наглый стервец живет в Лондоне, и каждый вечер, облачившись в свой лучший костюм, идет кутить по всем известным местечкам. Не отвечает, потому что не может или не желает? Капли грязной воды, бьющиеся об уже далеко не белоснежную поверхность ванны. Рубашка, подвешенная на веревку, как измочаленный до костей утопленник. В комнате было так холодно, что при выдохе из ноздрей вырывались облачка пара. Парень торопливо надел другую рубашку, а поверх неё свитер, после, с ужасом наблюдая, как все волосы на теле встали на дыбы, натянул на себя брюки и две пары разномастных носков, попавшихся под руку. Стало теплее, но не веселее. Вот уж кому бы не помешало устроить кутеж в тепленьком местечке с выпивкой и девочками! Пританцовывая от холода, парень залил чайник холодной водой из-под крана и поставил его на плиту. С наслаждением почесав заросшую щеку, он подумал, что горячего он всегда может себе сообразить, но он бы сейчас не отказался от чего-нибудь горячительного. Нужно было собираться в деревню. Пришлось составлять в голове список ─ без особой необходимости он старался не выбираться в деревню, его там считали то ли одичавшим мясником, то ли почти мирным маньяком-извращенцем. Так и не решив, хочет он поддержать первую или вторую легенду, парень нащупал (с ужасом и отвращением) в кармане магловские деньги, и, вывалившись из дома, направился в деревню. День клонился к вечеру, и ничто не предвещало беды. Хрусть-хрусть. Снег так омерзительно трещит под ногами, словно дорога чьими-то костями усыпана, и мысли невольно уносятся в прошлое – к совсем другим костям, к людям из его мира, магического мира, из которого он так жестко вырвал себя годом ранее, и новости из которого так боялся получать. Где-то в глотке вместе с сердцем билось чувство вины, которое никак проглотить нельзя. Стыд, ужас и…ощущение справедливости каждый раз тошнотой подкатывали к горлу, когда он вспомнил, свидетелем и участником какого события он тогда стал. Все мысли меркнут, когда ты бьешь ногой в горло того, кто тебе дорог. И, что хуже всего ─ обратно уже не вернуться, не исправить, остается только замыкаться каждый день на себе, на четырех стенах вокруг, ненавидя себя, и продаваться в кровавое рабство за идею. Но он всё еще верит – только чистокровные маги имеют право на жизнь. Грязнокровки должны быть изгнаны из магического общества, а особо настырные выскочки должны умереть. Торопливо заскочил в лавочку и, под нервным пристальным взглядом хозяйки взял всё, что ему было нужно. Расплатился деньгами маглов, не скрыл отвращения, передернувшего его, когда бедная женщина случайно коснулась его руки, отдавая ему сдачу. Посмотрел на неё с такой ненавистью, что в голове у бедняжки должно быть навечно закрепилось подозрение о том, что он опасен. ″Да-да, дорогуша, можешь зарядить ружье, и пусть твой мерзкий муженек научит тебя стрелять″, ─ с усмешкой подумал волшебник. Выходя на улицу, он хлопнул дверью с такой силой, что на витрине что-то обрушилось. Уходил с чувством выполненного долга, крепко сжимая правой рукой волшебную палочку в кармане, а второй придерживая пакет с продуктами. Хорошо, что на обратном пути ему никто не встретился – иначе пришлось бы съезжать с насиженного места. А он уже, кажется, привык… Пол часа спустя он подходил к дому в довольно неплохом расположении духа: у него было отвратное магловское пойло, которое кое-как, но вставляло, продукты на неделю и даже набор нелепых одноразовых бритв, которые позволят ему в скором времени избавиться от лицевой волосатости. Однако у дома его ждал сюрприз: в окно, с настойчивостью осла с тридцатилетним стажем билась сова, к ноге которой было привязано письмо. Пожиратель едва не сел в ближайший сугроб ─ он уже и не надеялся на ответ. С посеревшим лицом и ослабшими руками он добрел до дома и избавил сову от её ноши. Бросил пакет на кухне и… …там же оставил письмо. Всякое желание читать покинуло его вместе с силами. Он кормил Ясмин, машинально водил пальцами по её спине, приглаживая взъерошенные перья, и никуда не спешил. Пятки примерзали к ледяному полу. Он прошелся по комнате в одну сторону, потом обратно, сел на стул, уставился в окно, и снова явил миру зверскую ухмылочку. Отражение в заляпанном окне ему ответило тем же. Мельком подумал, что давно не был в приличном обществе. Так давно, что возвращение в это самое приличное общество никакого смысла для него не имеет. Как не имеет смысла квиддич, магловское пиво и прочая ерунда в это угнетающее время года. Откупорил бутылку портера. Совершенно напрасно, потому что, вскрыв конверт, тут же пролил его на себя. С небольшого куска пергамена на него зловеще смотрели несколько предложений со вполне понятным смыслом. Казалось, друг совсем не удивлён, что вынырнув из небытия, он первым делом спрашивает именно об этом человеке. Заканчивалось послание так: Я рад, что ты, наконец, написал. Да, как я уже написал выше, он жив, видел его своими глазами в Косом переулке вчера. Тебе тоже пора возвращаться, дружище. Блейз. Силы вернулись также внезапно, как исчезли минуту назад. Маркус яростно сжал в руке ни в чем не повинный кусок пергамента и торопливо, большими глотками, осушил пивную бутылку до дна. После, не обращая внимания на липкие мокрые следы на рубашке, забрался в кровать прямо в одежде, укрылся двумя одеялами. Теплее не стало, зубы стучали, не переставая, а в голове билось: ″Он жив. Он жив Жив.″