Without Obligations

— Хм-м, уже ополоснулся?

— Как видишь. Не хотел мучить ожиданием прекрасную женщину у себя дома.

— Скорее, собственное либидо. Не надо выводить себя за скобки, Чайльд. Мне привычнее иметь дело с мужчинами, которые думают и о себе любимых. Придаёт их влечению естественности.

Ещё с детских лет многие мои знакомые могли рассмотреть за милым девичьим личиком зачатки нешуточной бунтарки. Не такой, что висела бы у сверстников на плечах, выставляясь бесспорной хозяйкой положения, предлагая пропустить по бутылочке заморского крепкого в соответствующем заведении — но такой, что ни с того, ни с сего рванула бы на неизведанные земли для новых знакомств и ощущений. Подальше от наскучившего быта в родительском доме. Годы шли, девочка росла — новые ощущения принимали облик ярких ночей с достойными представителями противоположного пола, на которых останавливался её цепкий взгляд. С каждым следующим разом — требовавшим всё более смелых и склонных к чувству собственничества. — Пройдём в спальню? — улыбчиво предлагает очередной такой «зацепившийся». Назвался Чайльдом, одним из высокопоставленных офицеров Фатуи, о которых я наводила справки задолго до поездки в Снежную. Открывает передо мной дверь, уже третью по счёту — желает обозначить мою значимость. Первая — на выходе из кабака, аналоге таверны в Снежной, после вежливого предложения не налегать на их алкоголь. Плавно перетёкшего во флирт на грани неприличия.

— Я бы не советовал пить здесь.

— Только здесь? Или пить в принципе?

— Я имел в виду первое. Но не против, если ты прислушаешься и ко второму.

— Как мило — для верного подданного Царицы. В Фатуи все так обходительны с чужестранками?

— Поверь, далеко не все. Советую держаться от них подальше.

— Не переживай. Когда-нибудь — доберусь и до них.

— Интересная заявка. Ты не из тех, кто предпочитает нежности?

— Нежности любят все. Разница лишь в предпочтении их пропорций с чем-то... пожёстче.

— Любишь, когда тебя используют?

— Смотря кто... И как хорошо.

Чайльд обладал невероятным магнетизмом для женщин. Как бы ни старалась отводить взгляд — всё проедала глазами его рыжую макушку по пути домой. Да, вторая открывшаяся передо мной дверь — в его роскошный дом. Хотя даже «роскошный» — скромно сказано: решила окинуть взглядом потолок в прихожей — чуть не навернулась в утеплённых сапогах (что у них звались «валенками») прямо там. Не сомневаюсь, что лишний раз — проявил бы свою тактичность. «Ты в порядке?» — и протянутая рука, возвращающая опору моим неуклюжим ногам. — Вода была достаточно тёплой? — интересуется у меня, закрывая двери просторной спальной. Чайльд предложил принять мне ванну: настроил оптимальную температуру, приготовил тёплый халат — приказал лежать в ней, пока не почувствую, что полностью расслабилась. Прямо так и сказал: «Замечу хоть один признак усталости — никакой постели». Желание помыкать нередко вызывало у меня неприязнь — но его указаниям мне удивительно хотелось подчиняться. И я расслабилась. Что же ещё оставалось делать? — Вполне, — коротко киваю, останавливаясь у подножья кровати, и поворачиваюсь к Чайльду. — Особенно после ваших морозов. Не знаю, были ли те причастны к прохладности моего внимания в его сторону или огромный меховой плащ (который звался у них «шубой») мешал ему раскрыться с физической стороны — сейчас я просто стояла, не в силах это самое внимание куда-либо от него деть. Вырез бордового, атласного халата обнажал ключицы и грудь, пока насыщенные глаза цвета синевы и лёгкая улыбка влекли к нему на каком-то подсознательном уровне. Моё тело даже не попыталось податься назад, едва Чайльд избавил нас от всякого расстояния между. Вынудил меня — девушку на уровне его плеч по росту — поднять голову на него. — Надеюсь, этот дом стал для тебя источником тепла, — произносит почти шёпотом, касаясь пальцами моих влажных локонов. Ощущения приятности и страха настигают меня на пару: его натура Фатуи никак не могла потухнуть для моего инстинкта самосохранения даже на время. — Таким, каким хочу стать для тебя я. Как мужчина — для женщины. Подонку удаётся вогнать меня в краску. Меня — уже представившей, как простая иностранка усмиряет пыл напыщенного солдатика, тащит за ворот на кровать и, усаживаясь сверху, заявляет: «Я выиграла, теперь ты мой». Однако внутренние ощущения заметно перевешивали чашу весов в сторону моего подчинения ему. Чайльд не снимает с меня халат, хотя тот и так — то ли из-за осечки его глазомера, то ли из пошлого расчёта — еле сидит у меня на плечах. Один лёгкий хват и стягивание по лопаткам — пояс растянется сам по себе, обнажив ему моё тело полностью. Он ждёт. Ждёт, когда я буду готова предстать перед ним в своей наготе — предоставив ему как художнику низменных искусств своё изысканное полотно. Как для невесомых, так и для резких его мазков. Мне нравится чувствовать себя желанной. Нравится пробуждать в мужских взглядах восхищение в одном сосуде с животным влечением — но не на уровне отдельных частей. На уровне всей себя. Как целостного женского произведения. И Чайльд дарит мне эту возможность. Когда халат падает на пол, в его глазах — бушующее синее пламя. Мысли прикоснуться, взять и опустить на кровать, нависнуть надо мной всем телом, не давая отстраниться — предпосылки разрушительного шторма читались в его зверском взгляде. Однако он удерживает его на коротком поводке разума. Не позволяет себе положить руки даже мне на плечи. Ждёт хотя бы невербальных знаков согласия — но видит только сформировавшуюся во мне неловкость. — Ты дрожишь. Тебе холодно? Я не смотрю ему в глаза. Инстинктивно пугаюсь того, с чем в них сталкиваюсь. Концентрированную похоть — солдата небезызвестных Фатуи. Чайльд мог меня ублажить — а мог и усыпить. Репутация его организации вынуждала рассматривать оба варианта — удерживая руки на теле из-за мыслей о вероятности плохого. — Извини. Сам ведь говорил: твои края суровые, — отшучиваюсь и неловко улыбаюсь. Стараюсь сделать вид, что всё в порядке: молча перевести дух и успокоиться. — Но не для тебя, — уверенно заявляет, развивая мысль: — Вернее, я не хочу, чтобы ты воспринимала их только такими. Я хочу оставить тебе и хорошие воспоминания о них. Он кладёт руки на мои плечи. Понимает, что сейчас они — аргументы в пользу моего комфорта, а не против. Как минимум так же посчитало и моё тело — откликнувшись на его касания приятным теплом, что пробуждает во мне необходимую уверенность: — Вот как? Тогда просто возьми и овладей мной... Предвестник. Чайльда не нужно просить дважды. Как и ожидать от него более мягких трактовок моих слов. «Взять» как «крепко обвить руками мою талию, отрывая от земли и перемещая на кровать». «Овладеть» — «нависнуть надо мной, не давая возможности отступить», как мне и представилось ранее. — Тебе лучше не видеть меня в истинной форме того, кого ты назвала, — уверяет пугающе-ласково, отсылая к прозвучавшему обращению в его сторону. — Мой титул — для сослуживцев и недругов. Для тебя же я просто Чайльд. Он ненадолго отстраняется — ослабляет пояс на халате, сбрасывает гладкую ткань с плеч, обнажая вереницу свежих и уже заживших шрамов на рельефном торсе. — Твой титул... Он тебя ими «наградил»? — тяну к одному такому руку, веду по его линии указательным. — Не боишься лишиться из-за него жизни? Он саркастично хмыкает — игнорирует мой интерес. Перевешивается через меня, желая что-то взять в прикроватной тумбочке. Достаёт тонкую непрозрачную упаковку — больше отвечает на вопрос о своей готовности мною «овладеть», нежели на вопрос о придании значения собственной жизни. — Царице не служат те, кто беспокоится за свою шкуру, — верным фатуевским «псом» заявляет он, продолжая уделять внимание вопросу предохранения. — Если я до сих пор жив, значит, я ей нужен. Слушая Чайльда, можно подумать, что основная угроза его жизни — его же покровительница. Противники Фатуи не так страшны для него, как сама Крио Архонт. — Тебе нужен человек, ради которого ты захочешь жить, — пытаюсь дать ему хороший совет и тут же оговариваюсь: — Свою кандидатуру, к сожалению, предложить не могу. Не из-за какой-то антипатии или страха, а потому что... — ... В этом вся ты. Приезжать и проводить ночи с мужчинами, которых посчитаешь заслуживающими твоего времени. И твоего тела. Он меня раскусил — маска прилежной женщины трескается окончательно. Я действительно заинтересована лишь в единичных актах близости — в которых не обязательно буду «ведущей». Такие, как Чайльд — хищники. Хищники, от которых не хочется убегать, когда ты — уже вполне заматеревшая жертва. Которым хочется улечься под пасть, в ожидании их трапезы тобой. В надежде, что ты — самое вкусное блюдо в их мимолётных жизнях. Его губы приникают к моей шее, ладони берут грудь в жадный хват — начинает утолять свой аппетит, параллельно вводя в ход предназначавшиеся мне ласки. Я его жертва — не почтенная гостья. И всё равно — видит необходимость придать мне «податливости». В вечернем меню Фатуи — обжигающее дыхание у моей бледной кожи, прерывистые дорожки лёгких поцелуев и влаги языка по пути к выпиравшим ключицам. Счёт оплачивается мною в реальном времени: грубым сжатием моих половин, вплоть до неприятного трения о соски. Тактильные проглатывания моих частей в один присест, хотя я и рассчитывала на большую степень начальной пощады. Сделать замечание — как пропищать мышкой в ожидании ответного рыка. Но Чайльд — хищник с состраданием: губы и язык накрывают мои пострадавшие места — извиняется за свой «перерасчёт». Даже слишком: по ходу описываемых им кругов по ареолам — успеваю забыть, как грубо он со мной обращался. Характерный жар вынуждает свести ноги, выходящие наружу стоны — очевидная услада для ушей мужчины, во власти которой я постепенно теряла себя. «Почему ты так обходителен? Почему так медлишь с главным, что я могу дать тебе как женщина? Неужели я достойна таких ласк?» — пульсировало в висках на пару с кровью. «Я ведь просто...» И он как будто меня слышит. Отстраняется от грудей, спускается по моему телу ниже, проскальзывая руками к бёдрам — легко, благодаря моему покорному потворству, разводит их. Прежний, изначальный стыд отходит на второй план; всё, чем занято внимание — томительное ожидание Чайльда внутри меня. Такого, что хочется самой податься бёдрами навстречу — но и ему в тот момент становиться невмоготу медлить. Аккуратное приникание к лону, резкий толчок — и он оказывается во мне. Приятные ощущения от самих проникновений притупляются бескомпромиссностью его фрикций — нежность в отношения меня снова отходит на второй план. Я наказала ему «овладеть мной» — взять меня так, будто я его верная красавица на эту ночь. Чайльд смог подвести меня к блаженству — посыпать пряным соусом, теперь же — просто истощал своим напором. Обгладывал мою ментальную оболочку до костей. Вынуждал чувствовать себя используемой. Чего я, собственно, и хотела. Почувствовать себя не «богиней», но принадлежащей кому-то. Тому, кто не станет вытирать об меня ноги, но и не будет преклоняться как перед единственной и неповторимой. Не дешёвая вещь — но и не чаша со святой кровью. Когда пальцы вжимаются мне в бёдра — чувствую его финальные сокращения в своих стенках. И — будто в идеальной фантазии на ночь — выхожу на свой пик вместе с ним, впиваясь ногтями в его широкую спину. — Прости, если был излишне груб, — вновь нависает надо мной. — Хочу верить, что не сделал тебе больно. Льстит, что даже после того, как я дала понять, что не люблю утопать в концентрированной нежности, Чайльда всё равно терзали мысли о том, что моменты его грубого обращения с моим телом могли показаться мне неприятными. — Ты же всё-таки мужчина, — напоминаю ему в контексте его сексуального влечения, приникая ладонью к щеке. — Мне известна ваша ненасытность. К своим годам — уже научилась её обуздывать. Потому и начинаю очень быстро привыкать. Потому и путешествую. В ответ — улыбается с нотками печали и также пристраивает ладонь у моего лица. — Надеюсь, что когда-нибудь стану тем единственным, кто всегда сможет дарить тебе что-то новое. Для яркого обозначения решимости — опускается надо мной и впивается в губы. Так жадно, будто хочет высосать из меня мою порочную душу. Прежде чем я отправлюсь искушать ею других, покинув его морозные края.