Without Obligations

Сколько себя помню — Инадзума всегда славилась своим изоляционизмом. Диктатура с идеей «вечности», мятеж несогласных и репрессии против собственного народа — казалось, где взяться лазейке для свободы? И всё-таки — кому-то удалось её проделать: зарыть топор гражданской войны, убедить местную власть открыть границы и прекратить преследование людей. Поэтому я и здесь. На кровати в номере столичной гостиницы, привязываемая едва знакомым парнем к изголовью, прикрытая лишь развязанной в поясе юкатой (не то чтобы я чтила местные традиции, просто не захотелось выделяться). Всё по просьбе инициативной меня — опьянённой несколькими рюмками дорогого сакэ. Новый либеральный курс начинает приносить свои плоды. — Скажи, если слишком сильно затянул узлы, — доносится до меня голос, обладателю которого я смотрела в своды ключиц с нижней позиции. — Твоё неудобство — последнее, что я хотел бы получить от тебя в этот вечер. Очередной партнёр — очередное желание создать оптимальную атмосферу для плотских утех. В голове витают извращённые мысли о том, что хочется более жестокого отношения к себе — но каждый раз здравый смысл предлагает мне ограничиться одним элементом такого. Просьба брать меня грубо, просьба привязать к кровати — будто всегда выставляю ногу над пропастью жестокости, а полететь вниз боюсь. — Всё в порядке, — проверочно дёргаю сложенными крест-накрест запястьями. Не развяжутся, даже если в порыве страсти поставлю кровать на дыбы. — Держат достаточно, чтобы не мешать тебе делать со мной, что ты захочешь. Каэдэхара Кадзуха. «Странствующий самурай», как он себя называет. Этикет Инадзумы предполагает, что по имени ты обращаешься только к близким людям; к незнакомцам и малознакомым — исключительно по фамилии. Не вижу повода его нарушать. — Твои слова наносят неверный окрас происходящему. Ты не моя пленница — ты моя девушка на этот вечер. Его обозначение моей роли в теперешней ситуации приятно ласкает слух — приливает немного румянца к щекам. Что вряд ли заметен из-за выпитого алкоголя. — Прости, сакэ, видимо, начало действовать, — с непроизвольным смешком поясняю я, поднимая взгляд на связанные руки. — Практиковал подобное когда-либо? За рамками своих повседневных битв. Готова поспорить: женщин он связывал только в тех случаях, когда к нему относились очевидно враждебно. А мужчин, скорее всего, — серьёзно ранил или убивал: те бы согласились на плен исключительно у ронина-девушки. — До сих пор — никогда. Однако долгие морские путешествия заставили меня пересмотреть свои взгляды на подобный досуг. Оказывается, даже такому волевому парню, как Кадзуха, требовалась периодическая сексуальная разрядка. Сражайся, работай, находись в гармонии с природой и морскими волнами — но плотские позывы всё равно не заглушишь. — Желание физического сближения вполне естественно, Каэдэхара, — развожу я губы в радушной улыбке. — Неестественно, когда вместо объяснений от старших получаешь порицание за решение задержаться у «одного хорошего друга» подольше. Прошлое вспыхивает в голове неприятными воспоминаниями — и воротить его, лежа на постели возле нового парня на ночь, хочется меньше как никогда. — Раньше я не замечал признаков интереса к такому, — продолжает свою линию он и озвучивает мои недавние мысли: — Встречного ветра и пребывания в гармонии с природой было достаточно, чтобы привести мысли в порядок. А я, выходит, первая, кто ввергла их в хаос? Искушаю на знакомство с собственными пороками? Приятно знать — хоть и навёл меня на озарение юнец, которого наверняка можно было смутить одной лишь девичьей коленкой. К слову, о похоти. Окажусь наглой лгуньей, если скажу, что в юкате, отнюдь не плотно обвязанной в поясе, чувствовала себя непринуждённо. Я связана и полураздета — в присутствии парня, которой если не пожирал меня взглядом, то как минимум зрительно и с почтением вкушал вид обнажённой линии моего тела: от шеи до низа талии. Не знаю, в сторону каких фантазий Каэдэхару вёл его плескавшийся в концентрированном влечении разум. Он ещё весьма юн, и от этого лишь — более непредсказуем для меня. Страх неизвестности и аромат предвкушения в крепкой сцепке друг с другом — в этом вся я. — Что собираешься со мной делать? — уже не в силах терпеть на себе его задумчивый взгляд и туманность намерений интересуюсь я. — А что я могу с тобой сделать? — задаёт он встречный вопрос. — Что угодно из того, что ты представляешь по ночам — с участием себя и девушки твоей мечты. То, что говорят сделать со мной твои инстинкты. Вспоминая известную поговорку — «в тихом омуте черти водятся». Не удивлюсь, если внешне спокойный Каэдэхара — скрытый любитель мазохизма. Судя по словам и поведению, юнец до сих пор не понимал, что именно хотел реализовать в постели с противоположным полом. — Меня пугает то, что говорят сделать мои инстинкты. То, что меня тянет с тобой сделать, совершенно не пересекается с тем, что хотел бы сделать я. Позволишь мне тебя раздеть? Я молча киваю — внимательно наблюдаю, как Каэдэхара встаёт коленями на постель, перебрасывая одну ногу через меня. Как разводит подолы моей юкаты в стороны — заставляет вздрогнуть от осознания, что его глазам предстала моя природная естественность. — Тебе нравится? — сдуру, от сакэ в крови и крови в пульсирующих висках, задаю я весьма риторический вопрос. При явном положительном ответе на уровне ниже его пояса. — Очень. Даже слишком... Про парней часто говорят, что они не умеют держать то, что находится у них в штанах. Не ручаюсь за понимание общего соотношения «за» и «против», но Каэдэхара демонстрировал явную приверженность второму варианту. — Можешь себя не изводить, — ласково даю своё согласие на его переход в сторону первого. — Твоё возбуждение для меня — почтительно в разы больше, чем оскорбительно. Позволяет укрепить уверенность в своей обольстительности. Тем не менее, если в пробуждении влечения я была хороша, то в действенности убеждений — заметно хуже. — Не могу, — и принимается за развёрнутое объяснение: — В том, что ты делаешь со мной, я вижу образцовое испытание своей воле. Я не хочу давать слабину: делать с тобой, что диктуют мне инстинкты. Но и лишать тебя прикосновений, к которым тянешься сама, я не стану. От последнего заявления меня вновь бросает в краску (которую сакэ продолжает тщательно маскировать за моим розоватым лицом): «я что, не заметила, как подалась ему навстречу? Или юнец — искусный чтец мыслей? Может, искусный чтец женщин?» К счастью, внимание Каэдэхары занято уже совсем не моим лицом. Его ладонь опускается на мою левую грудь — аккуратно примеряется к её объёму, медленно сводит на ней пальцы и резко расслабляет. Желает тактильно изучить прежде, чем утолить свою потребность более базового уровня: небрежно схватить — сжать, будто только так можно загнать пробудившуюся похоть в ограничительную клетку разума (хотя грубое обращение с грудью женщины лишь её разжигает). Похоть, готовая бросить парня на мне в цепкие лапы инстинктов, которым он никак не хотел поддаваться: раздеться, приникнуть между бёдер и оказаться во мне — заполняя собой во всех смыслах. И он не даёт им волю. После несмелого сжатия одной груди Каэдэхара припадает ртом ко второй — так решительно, будто задумал эти ласки с самого начала, тщательно скрыв свои намерения. Затвердевший сосок оказывается в тёплой полости рта — заключается между тонкими губами, что Каэдехара не желает отстранять: водит кольцом от кончика до самой ареолы, увлажняет языком. Помнит и про первую, что до сих пор держал во вспотевшей ладони: сжимает в пальцах сосок, оттягивает вверх, трёт его между пальцев. Каэдэхара желал меня удовлетворить — и бросьте меня в Бездну, если скажу, что у него это не получалось. Моё дыхание сбивается, прерывается короткими стонами после каждой его манипуляции. Степень сожаления связанными руками перестаёт замечать границы: «Дайте любой Глаз Бога! Я сожгу, снесу ветром, прорежу водой или молниями с ветвями чёртовы верёвки вместе с изголовьем и буду прижимать к себе этого мальчишку до тех пор, пока у него не иссохнут губы и пальцы!» Это и есть испытание воли, о котором он говорил? Горячо желать собственного съезда с катушек, но сдерживаться — ради сохранения человеческого облика? — Если что, я могу тебя развязать, — напоминает он, заметив не то боковым, не то прямым зрением отчаянные подёргивания моих рук в крепких узлах. Согласиться на его предложение — значит, слишком облегчить себе задачу: на пути к моему оргазму должны быть какие-то препятствия. Чайльд обращался со мной, как того требовала его животная натура — Каэдэхара же всеми силами хотел удержать свою на привязи. — Опустись... ниже, — проигнорировав слишком желанную опцию, на выдохах прошу я его. Как минимум, из практических соображений: его голову между своих бёдер я могла прижимать хотя бы ногами. — Прошу... — Слушаюсь. Кадзуха слишком покорен. Поняла это, едва очаровалась его улыбкой за стойкой в городском идзакае — он бы никогда не сделал что-то в угоду себе, со вредом в мою сторону. От этого умозаключения и родилась идея с верёвками: ограничение себя в движениях, для ощущения приземлённости и невозможности коснуться невинного юнца при всём возможном желании. Я не дожидаюсь, когда Каэдэхара разведёт мне ноги — прижатые друг к другу после ласк грудей, я сама расставляю их перед линией его хищного взгляда. Вижу, как он шумно втягивает воздух через зубы, делает глубокий вдох-выдох — любой парень с его степенью возбуждения уже снял бы брюки и без лишних приличий вошёл бы в меня, наплевав на предохранение. Но Каэдэхара, наклонявшийся к точке сведения моих бёдер, продолжал держаться — хотя его, уверена, просто разрывало изнутри. — Говори, если будет неприятно, — напоминает он, укладываясь у моих ног. — Я никогда не удовлетворял девушку таким способом. После того, что он делал с моей грудью, — условлюсь верить его языку только тогда, когда он касается моего тела. — Учитывая, как ты ласкал меня только что... Смею предположить, что азы ублажения достались тебе из прошлой жизни. Лицо Каэдэхары в ответ расплывается в счастливой улыбке. — Рад, что помогаю тебе чувствовать себя хорошо. Каэдэхара приникает к моему лону — расходится в ещё более решительных движениях: более смелое смыкание губ и оттягивание ими, более активные движения языка вдоль моих складок. Не выверенно, не искусно — но очень страстно. Его ладони лежали на моих бёдрах; от копившегося жара — рефлекторно их свожу, прижимая Каэдэхару к себе и изнывая от желания почувствовать его внутри. И невербальный намёк оказывается понят: кончик языка проскальзывает в меня, начинает двигаться в границах моих стенок — невероятное чувство, которое был готов подарить мне не каждый мужчина. Как и не выдержал бы войти в меня более привычным методом — в то время, как юнец, доводивший меня до оргазма, до сих пор был в одежде. От этих мыслей — прошибает лишь больше. По телу проходит разряд; связанные руки сжимаются в кулаки, когда хотелось впиться ими в светловолосую макушку, продолжая удерживать её обладателя в себе — пока блаженный полёт не сошёл бы на нет. — Тебе понравилось? — как неискушённый женскими оргазмами юнец, уточняет у меня Каэдэхара, когда я наконец убираю ноги с его плеч. — Только попробуй снова сказать, что ничего не умеешь... Лжец. В моих словах проскальзывает случайное раздражение его чрезмерной скромностью. Тем не менее, парень продолжает убеждать меня в своём секс-дилетантстве. — Но я ведь правда ничего не умею. Понял, как могу тебя удовлетворить, возможно, по какому-то наитию. Я решаю бросить попытки переубеждения человека в наличии за ним очевидных талантов. И переключаюсь на его более насущную, мужскую «проблему». — Теперь твоя очередь, Каэдэхара, — грозно произношу я, опуская глаза на его очевидную точку дискомфорта. Если ему показалось, что его пронесло — его не пронесло. Если думает, что правильно сделает, проигнорировав очевидную эрекцию на меня — создам на ней такой акцент, что он не сможет и дальше держать её в штанах. — Не стоит. Я просто успокоюсь — и возбуждение пройдёт. Как у тебя всё просто. Именно поэтому — и хочу усложнить твою жизнь. — Если его виновница позволит это сделать, — решительно заявляю и кладу стопу ему на пах. Характерное тепло ощущается даже через два слоя ткани. — Хватит уже беспрекословно следовать принципам. Ты поддался соблазну и удовлетворил женщину в постели — позволь себе пойти на поводу у неё до самого конца. Я пытаюсь подвести Каэдэхару к простой мысли: «если тебе не принципиален собственный оргазм, то для меня он важен». Я хочу слышать его стоны — видеть лицо, когда мои ножки будут двигаться по его половому органу. Ни разу не удовлетворяла мужчин таким способом — следовательно, мы с Каэдэхарой схожи в наличии за собой «сексуальных дебютов». — Я боюсь... опорочить тебя своим оргазмом. Вот оно что. Как-то и не подумала, что проблема снятия возбуждения для Каэдэхары могла заключаться непосредственно в его выпуске. Хотя для меня это — как и всё, касающееся половых актов — вполне естественный процесс и явное свидетельство того, что партнёру со мной хорошо. — Не переживай, — ласково уверяю его я. — Ты не сделаешь меня более порочной, чем я есть сейчас. Твой яркий оргазм станет для меня подарком. И я хочу, чтобы ты не пытался его сдержать. Я опускаю ножку на постель в ожидании, что скоро обхвачу юнца обеими, ибо моим «хотелкам» Каэдэхара отказывать не станет. И — наконец — моя карта начинает играть. — Хорошо... Он поднимается на колени, ослабляет пояс штанов, стягивает вместе с бельём вниз — открывшаяся взгляду картина лишь подстёгивает меня поскорее уделить ей своё женское внимание. Напряжение, что Каэдэхара надеялся усмирить — но снимать которое вызвалась я, горя желанием сделать этому парню приятно. Я свожу стопы на его стволе — жар эрекции ощущается с первых секунд прикосновения. Медленно веду вперёд, к основанию, наблюдая за изменением Каэдэхары в лице — снова резко втягивает воздух через зубы. И вид этого личика бесценен; сожаление, что касалась парня не руками, быстро сходит на нет — в теперешнем положении для обзора была своя романтика. Как и в ощущении мужской эрекции между своими стопам, что эксплуатирую с каждым движением всё сильнее — не акцентируя внимание на последовавшем предупреждении «измученного»: — Прости... П-прости, я сейчас!.. Каэдэхара запрокидывает голову и исходит на вымученный стон — начинает выпускать на меня своё семя. Не хочет на это смотреть — раскрывает глаза в направлении потолка, тяжело дыша. Явно испытывает невероятные ощущения, но не хочет опускать взгляд на меня — в последствиях своего удовольствия. И это смотрелось чертовски мило. — Прости ещё раз... Позволь я всё вытру. Он достаёт тканевый платок из кармана — вытирает свои следы. Мне всяко нужна была хорошая ванна — надеюсь, не станет предлагать оплатить её за меня. «Я просто хочу помыться — и твой оргазм здесь не при чём». — И ты меня прости, Каэдэхара. — Я не успела раскрыть ему свою «сущность» за столом в идзакае. Придётся раскрыть сейчас. — Сегодня был наш первый и последний раз. Не потому, что сделал что-то не так — ты превзошёл все мои ожидания. Просто я такой человек. Моя натура с каждым разом требует чего-то нового. Чего-то большего. В качестве очередной неожиданности для себя — встречаю в Каэдэхаре абсолютное понимание. Будто мою позицию он раскрыл ещё в ходе нашей первой беседы. Он определённо чтец женщин. — Понимаю. В этом мы с тобой похожи: не желаем сидеть на одном месте. Находимся в вечной погоне за новыми впечатлениями. Я — за вдохновением, а ты — за... — Вожделением. Мы договорились принять ванну по очереди и встретиться на прощание в холле гостиницы. Никто из нас так и не остался в ней на выкупленную ночь.