Historias de zorro

***

      Они знают, знали всегда, что из этого ничего и не выйдет. Не то время, не то место, не то окружение — все не то. Может быть, в другое время, в другом месте, — в другом мире, — они могли бы быть счастливы, могли бы ходить на свидания в парки и кафе, держаться за руки и целовать друг друга на людях.       Но они здесь и сейчас. В Гнезде. Там, где нет солнечного света, нормальных людей и места для чувств; здесь есть место для «снятия напряжения» и никому не важно хочешь ты этого сейчас или нет.       Все шесть раз Жан не хотел. И Натаниэль бы мог кинуться на помощь, попытаться оттолкнуть Грейсона и его дружков. Мог бы. Но он сам был воспитан в Гнезде, где это было нормой. Поэтому Натаниэль стоял смирно, смотрел на это, не в силах отвести глаз и унять боль, тисками сжавшую сердце. Он молча сидел рядом с Моро, обрабатывал раны, стараясь не трогать старшего парня, понимая, что сейчас прикосновения — не то, что нужно.       Свои четыре раза Натаниэль тоже не хотел. Но не сопротивлялся. Лишь волком смотрел на насильников, до побеления сжимал кулаки и кусал щеки изнутри, чтобы не издавать лишних звуков. И еще он не смотрел на Жана. Совсем. Но знал, что француз смотрит на него. Он должен. Такие правила. Потом Моро обрабатывает кровоточащие ладони, пока Веснински смотрит в никуда, раздумывая. И понимая. Выхода нет. («даже окна нет» — шутит Нат и Жан приподнимает уголок губ в усмешке)       Лишь сжимать зубы и терпеть. Терпеть боль. Терпеть насилие. Терпеть. Терпеть. Терпеть. Не жить. Не чувствовать того трепета, что зарождается в груди при виде темных кудрей и серых грустных глаз. Той непонятной нежности при виде ужасного шрама от утюга и потрескавшихся пухлых губ. Нельзя чувствовть — нужно просто существовать в том вакууме, что создала Воронам побочная ветвь семьи Морияма.       И у них этого не получается. Они чувствуют и трепет, и нежность, и привязанность, и любовь. Они нежно водят руками по лицам и телам, искалеченными шрамами, зарываются в чужие кудри, шепчут комплименты неслышно практически, неотрывно смотрят в глаза и целуют, целуют, целуют. Губы, шеи, плечи, ключицы, колени, шрамы. Скользят по чужому телу взглядом нежно, будто гладят эфемерного кота. И глаза не врут смотрят с любовью с нежностью и привязанностью. И это видно.

      И это фатально.

      Их раскидывают по разным комнатам, дают разных напарников, они редко работают в связке на тренировках, они не могут коснуться друг друга на протяжении многих месяцев. И, когда наконец дорываются, когда выпадает момент, когда только вдвоем, они опять целуют, целуют, целуют. Они как будто опять могут дышать, как будто все это время их легкие сковали цепями, не давая раскрыться полностью, но теперь замки сломаны, цепи пали и кислород с небывалой силой хлынул в организм. Они опять чувствуют, но теперь помимо трепета, почти щемящей нежности и любви, они чувствуют обреченность.       Еще немного и у Жана выпускной. Еще немного и они не увидятся долго-долго. Так долго, что без этого воздуха в скованных легких и не прожить толком. И они знают, что это нечто между ними обречено, но все равно кидают друг на друга нежные взгляды, а потом получают тростью по ребрам, ракеткой по спине. Но все равно смотрят, все равно взглядом нежно-нежно гладят, извиняются, признаются.

«Есенин последние строчки кровью писал» — шепчет Жан, — «Не знаю, где это прочитал»

«Я напишу слюной,» — отвечает Натаниэль, усмехается. — «Крови не осталось»

      Воронам дают таблетки без рецептов, стоит только попросить местного медика, которому плевать. И они кивают понятливо. И врут, и просят, и копят таблетки оксикодона, и пишут последние строчки. («не слюной» — думает Жан, — «а могли бы») А потом, за месяц до выпуска Жана, проходит домашняя игра. После игры, глубокой ночью, когда, они уверены, все спят, а коридоры пустуют, они идут в душевые с таблетками обезболивающего и последними строчками. Они глотают накопленное горстями, не запивая, и ждут. А пока ждут, целуют, целуют, целуют; смотрят любовно на кудри, губы, шрамы, заглядывают в стекленеющие глаза с сужающимися зрачками. И последний выдох друг другу в губы. И руки переплётные. Крепко держаться.       И когда находят — шок. И тоска, и обреченность, и нежность щемящая — все в позе тел проглядывается.

«Пошли нахуй» — гласят последние строчки Натаниэля, — «И горите в аду, мрази.»

«Надеюсь, судьба выскажется» — гласят строки Жана, — «В любом случае, уже все равно…»

      И новости трубят об этом. И вся Америка узнает о двойном самоубийстве в университете имени Эдгара Аллана. И вся Америка считает, что это на почве нетерпимости и гомофобии.       И только Кевин знает. Из-за тоски, из-за обречённости. Знает и молчит. Как молчал о руке, как молчал о правде, как будет молчать ещё долго. Но когда заговорит — узнают про всё. И про насилие на корте, и про сексуальные домогательства, и про опиаты без рецептов, и про его руку, и про смерть Натаниэля Веснински и Жана Моро. Узнают всю правду.