the instinctual gravitation toward warmth

      — Итак, тебе нравится?       Сердце Кима колотится в груди. Это такое знакомое чувство, как момент свободного падения после удара. Через мгновение будет больно. Через мгновение дыхание будет выбито из его легких, а грудная клетка разлетится вдребезги и…       Че в ожидании наблюдает за ним со стула, на котором он сидит за стеклом студии звукозаписи. Нервная улыбка на его губах становится все меньше и меньше, слабее и слабее. И…       Он должен уйти.       Если он останется, то Че увидит то, что Ким не хотел бы показывать.       Ким делает вдох и пытается не подавиться комом в горле, когда сглатывает. Он снимает наушники и кладет их на звуковую панель, ненавидя себя каждую миллисекунду, что Че продолжает наблюдать за ним. Улыбка давно исчезла и сменилась болью и замешательством.       Он выходит из студии, стиснув зубы. Все как в тумане. Он проходит мимо кого-то, кто окликает его с беспокойством. Но он не утруждает себя тем, чтобы сосредоточиться на этом настолько, чтобы распознать их или ответить.       Он должен был покончить с этим после первого занятия, как только стало ясно, что Че ничего не знает о работе своего брата или о семье Кима. Он не должен был давать Порче ложную надежду. И он не должен был предаваться этой глупой, маленькой, несбыточной дружбе–роману. Он всегда был черной дырой, уничтожающей все, что приближается. Какую ложь он пытается внушить себе?       Многое из той жизни, которой он живет, — просто иллюзия. Навязчивая фантазия. Где он хороший, где он в безопасности, где он свободен, где он только Wik, — любимый и любящий, а не Ким — оружие, с пустым сердцем, как консервная банка, а руки запачканы кровью сотен людей, капающей и пачкающей все, к чему он прикасается.       Он действительно… Переживает за то, что позволил себе втянуть Че в это заблуждение, за то, что построил вокруг него новый мир, вращаясь вокруг него, как вокруг солнца. Когда он знает, что с каждым кругом, становясь все ближе и ближе к теплу, он становится все ближе и ближе к тому, чтобы сломать себя и Че тоже.       Добравшись до своей машины, он по привычке открывает водительскую дверь, а затем останавливается, уставившись на свою трясущуюся руку.       — Пи’Нон, — говорит он, не поднимая глаз, чтобы узнать, что его телохранитель рядом. Не имеет значения, сколько раз он говорил своему отцу или братьям, что не хочет и не нуждается в охране, не имеет значения, сколько раз он пытался ускользнуть от их наблюдающих глаз. Сегодня он благодарен за это. Еще больше благодарен за то, что Нон здесь, — ты поведешь, — он держит ключи в сжатом кулаке и, когда Нон осторожно разжимает его пальцы, грациозно забирается на заднее сиденье и откидывает голову на подголовник.       Его грудь сдавлена так, что он не может наполнить легкие полноценным глотком воздуха, а кончики пальцев онемели. Когда он потирает их о ткань джинсов, то не чувствует ничего, кроме неприятного статического электричества. Это заставляет его содрогаться, заставляет его хотеть выползти из своей кожи, найти новый дом в чьем-то другом теле, в чьей-то чужой жизни.       — Это звук моего сердца, который я хочу, чтобы ты услышал.       Песня причиняет такую же боль, как и в первый раз, когда он услышал ее на пороге. Голос Че эхом отдается в его голове — теплый, красивый, пугающий. Ким хочет жить в нем, утонуть там же. Это пугает его больше, чем пистолет, приставленный к его голове. Смертный приговор был бы более комфортным, чем это.       В каком–то смысле, любить Че — потому что так надо? — это сам по себе смертный приговор, и, если бы не тот факт, что Че будет рядом с ним, Ким принял бы его без колебаний.       Но для такого человека как он, для монстра мафии, любой, кого он любит, становится залогом. И любви недостаточно, даже если он достаточно силен, чтобы защитить его. Любви будет недостаточно, если Че когда-нибудь узнает кто он такой, или когда-нибудь увидит Кима как Кимхана, а не эту фальшивую версию себя, которой он так старается стать, если он когда-нибудь увидит его, когда на нем чужая кровь, как боевая раскраска, зашедшая так далеко, как только может. Не чувствует и не думает ни о чем, кроме треска костей и крови, льющейся под его руками. Любви недостаточно, когда он тот, от кого Че нуждается в защите.       Дыра в груди похожа на пещеру.       Он поднимает голову, моргает, глядя в окно и на размытые очертания зданий и машин, мимо которых они проезжают. Он почти кричит Нону, чтобы тот ехал быстрее, быстрее отвез его домой, чтобы он мог закрыть за собой дверь и отгородиться от мира, но, когда он открывает рот, из него не вырывается ни звука. Это так трогательно, что он на самом деле издает короткий смешок и притворяется, что не замечает нервного взгляда, который Нон бросает на него через зеркало заднего вида. Ким обычно бывает таким только после «работы», когда в его голове все еще звучат мучительные крики его жертв или хруст костей. Единственное, что сейчас звенит у него в голове, — это сладкий голос Че, но это хуже, чем самые жестокие убийства, которые он когда-либо совершал.       В поле зрения появляется здание, и он открывает дверь до того, как машина полностью останавливается.       — Кхун Ким! — в тревоге кричит Нон. Его рот захлопывается, когда Ким останавливается, торопясь выбраться из машины, и бросает на него яростный взгляд.       — Я пойду внутрь, и скажи всем меня не беспокоить, — твердо говорит Ким, — и если кто-нибудь попытается побеспокоить меня, ты остановишь их до того, как они доберутся до моей двери. Я не хочу сегодня никого убивать, — он не оставляет времени для обсуждения, хлопает дверью машины и идет через вестибюль к лифту.       Он движется на автопилоте, как робот, запрограммированный на выполнение одной задачи, механически переставляя ноги, шаг за шагом. Он на самом деле не помнит, как добрался до своей квартиры, не помнит, как нажимал кнопки лифта, как поднимался на нем до самого пентхауса, отпирал дверь и пробирался в свою спальню.       Под его кроватью есть маленький сейф, спрятанный в обувной коробке, как ребенок прячет конфеты. Конечно, в его офисе есть еще один — тот, в котором на самом деле хранятся его самые дорогие ценности и важные документы, а также смехотворное количество наличных «на всякий случай», которые он держит при себе как страховочную сетку. Этот сейф совсем другой. В этом сейфе хранятся частички его самого. Фотография его мамы, сидящей за пианино, Танкхуна, держащего его на руках в детстве, сложенные листы вырванного блокнота с нацарапанными текстами песен, которые он никогда не будет петь вслух, свернутая гитарная струна — первая струна, которую он когда–либо отрывал, от своей первой гитары. Гитара была подарком Кинна, и она стоит нетронутой в его спальне в главном доме, как и в течение многих лет. Рядом с этими маленькими сувенирами находятся все те его части, которые он ненавидит. Немаркированные флаконы и пакетики с таблетками. Пистолет, который он использовал, когда впервые убил. Он принадлежал его маме — хотя он знает, что она, вероятно, никогда не пользовалась им за пределами тира — и он был у нее в сумочке в день ее смерти. Она не успела достать его вовремя.       Теперь он игнорирует все остальное в сейфе, отдавая предпочтение пузырьку с таблетками. Он вытряхивает две таблетки на ладонь, делает паузу и вытаскивает еще одну, прежде чем закрыть ее обратно в сейф и спрятать подальше.       Об этой части никто не знает, по правде говоря.       Кхун знает кое-что об этом, сидя с ним в его комнате в главном доме во время недельной детоксикации в девятнадцать лет, после того, как Нон вытащил его — под кайфом и раненого — из клуба на другом конце города, после того, как один из многочисленных врагов семьи воспользовался его опьянением. В бреду Ким приказал Нону отвезти его домой и держать это в секрете. Это не сработало. Приоритетом Нона было сохранить Киму жизнь, и он запихнул это гибкое тело на заднее сиденье машины и поехал прямо в главный комплекс. Это было как вариант, позволить ему истечь кровью или словить передозировку в одиночестве в своем пентхаусе.       Кхун был там, когда он проснулся, сидел рядом с его кроватью. Рана в его боку была залатана семейным врачом, который настоятельно рекомендовал проводить контролируемую детоксикацию в течение следующих нескольких недель. Та небольшая энергия, что была у Кима, превратилась прямо в гнев, и он попытался убежать, шатаясь, к двери. Кхун остановил его, обхватив руками грудь, и он боролся всего минуту — швы почти разорвались — прежде чем отчаянное, — пожалуйста, Ким, — Кхуна заставило его опуститься на колени и сдаться.       В течение следующей недели больше никто не приходил, и Ким говорил себе, что он рад. Он поправился гораздо раньше, чем сказал доктор.       После этого он перестал ходить в клубы, перестал даже пить больше стакана в присутствии других людей, приберегая таблетки, порошок и алкоголь для безопасности в собственной квартире. После этого он сказал Кхуну, что полностью завязал.       Корн, вероятно, знает об этом секрете Кима, даже если он ничего не говорит. Трудно хранить секреты от него и его могущественных рук, особенно когда все наркотики, которые он принимает, принадлежат их семье. И когда он смотрит на Кима, ему кажется, что он видит его насквозь, так что он чувствует себя разделенным на части, пока не остаются только уродливые остатки боли и ненависти, пока все, что осталось, — это монстр, нечто меньшее, чем человек.       Так что Корн никогда и не твердит о наркотиках. Вообще ничего не говорит, кроме приказов о миссиях и заданиях, угроз, тонко замаскированных под предложения. Ким делает все, что он говорит, а затем неуклюже идет домой и теряет остаток дня в тумане.       В первый год его музыкальной карьеры, когда он все еще проводил время в клубах и барах, небольшой онлайн-таблоид опубликовал статью с несколькими фотографиями особенно плохой ночи. Или, может быть, в то время для него это была просто обычная ночь. Ким выглядел не очень. Действительно не очень. Изможденный, обезумевший и больной.       Щедрая сумма денег и вежливая угроза стерли эту статью, но фотографии уже увидели достаточно много людей, чтобы их запомнили по крайней мере несколько преданных фанатов. И все же они не знают. Для этих фанатов он просто еще один богатый и безрассудный идол.       Он часто задается вопросом, не является ли Че одним из таких фанатов.       Его менеджер, и Нон, и Биг знают, по необходимости, и из–за того, что были свидетелями беспорядков, которые он устраивал, когда был еще достаточно храбр — или глуп — чтобы быть под кайфом на публике. Теперь беспорядки происходят только в его квартире, и она — его единственный свидетель.       Когда он впервые покинул главный комплекс, шестнадцатилетний и злой до дрожи, он засунул свою наспех собранную сумку в багажник своей машины и отправился прямиком в один из семейных клубов. Он был слишком молод, но возраст не имел значения, когда он сверкал фамильным кольцом. Он не помнил остаток ночи между стаканами крепкого алкоголя и парой банок кока-колы, которые он не запомнил, как купил. Он проснулся с головной болью и один в гостиничном номере.       В первый раз, когда он вернулся в этот клуб, две недели спустя, бармен, казалось, удивился, увидев его живым. Ким не винит его.       На самом деле, он не знает, как пережил эти первые два с половиной года. Чаще всего он был под кайфом, а в промежутках болел и злился. Школа была как в тумане. Единственная причина, по которой его не исключили за прогулы и драки, заключалась в щедрых пожертвованиях семьи школе.       В те годы создание музыки было единственным, что заставляло его чувствовать себя настоящим и живым. Гитарные струны, как веревка, удерживали его вместе. Когда он играл на гитаре, он позволял лгать себе, что его руки созданы для чего-то другого, кроме жестокости. Когда он пел, когда он писал песни, он мог притворяться, что любовь, о которой он пел, была чем-то, что он знал близко, а не фантазией, которой он никогда не будет жить.       Побег далеко его не увел. Отец находил его каждый раз, когда нужно было что-то сделать. К тому времени Кинна уже готовили к тому, чтобы он стал главой семьи, и задания, которые Корн давал ему, касались в основном внешнего вида. Отстаивать свою репутацию за счет встреч и спокойных угроз. Насилие присутствовало всегда, но только в качестве принуждения и защиты. Именно Ким выполнял всю грязную работу. Если бы он этого не сделал, Кинн был бы вынужден сам это делать. Кинн, чье сердце было безрассудным, но мягким. Кинн, который любил и заботился самозабвенно. Который плакал после того, как впервые убил человека, прижавшись к Кхуну, в то время как Ким наблюдал издалека. Который отказался от своей мечты, чтобы дать Киму шанс на счастливую жизнь.       Так что, как бы он ни ненавидел это — нет, как бы он ни ненавидел себя за то, что не ненавидит это, Ким выполняет любую работу без жалоб. И с каждым из них, чья липкая и теплая кровь на его руках, он теряет свою человечность.       Ни одна работа, которую он когда-либо выполнял, не заставляла его чувствовать себя большим монстром, чем ложь перед лицом и невинной любви Че. И для чего? За то, что защищал семью, от которой он так сильно хочет сбежать? Каким-то образом, когда он думал о понимающих глазах Кхуна, о голосе Кинна, поющего ему тихие колыбельные в его юности, о тепле его мамы, обнимающей его, прижимающейся губами к его виску на последнем издыхании, он убеждал себя, что это того стоит.       На данный момент он лжет самому себе. Обстоятельства, при которых Корн нанял Порша, и его связь с их родителями по-прежнему вызывают подозрения, но Порче не представляет угрозы ни для чего, кроме его здравомыслия. Он знает это, но, похоже, не может оставаться в стороне.       В некотором смысле, это не должно быть сюрпризом. Ким знает себя. Он знает об этой своей склонности зацикливаться на всем, что приносит хоть немного комфорта. Это инстинктивное стремление к теплу любой ценой, будь то обжигающий алкоголь, проскальзывающий в горло, или согревающий от объятий туман опиатов, или влюбленность в глазах лани Че, когда он улыбается, согревая его щеки, как весеннее солнце.       Требуется полчаса, чтобы подействовал оксикодон, как раз когда он вытирается после душа, который не дает ему почувствовать себя чистым. Он натягивает пару трусов и, когда блаженство омывает его, как нагретая солнцем волна, выплывает из ванной и грациозно плюхается на кровать.       Его волосы намочили постельное белье, но ему все равно. Он чувствует тепло. Он чувствует себя таким мягким и защищенным.       Он чувствует себя любимым.       Это чувство, которое он знает только таким — искусственным и временным.       У него есть смутные воспоминания о том, что было на самом деле, как он думает, со своей мамой в детстве, с Кхуном и Кинном до последнего похищения Кхуна, когда все пошло крахом, но даже эти воспоминания об этом не совсем правильные. Настолько они искажены их жизнью. Любовь… В этой семье любовь никогда не была чем-то свободным и открытым. Это условно, и это показывают только за закрытыми дверьми, тихо; или под дулом пистолета, сердито и отчаянно.       И Ким, возможно, отчасти виноват — в отъезде, в расстоянии, в холоде. Но он думает, что это, вероятно, к лучшему. Его любовь так глубоко переплетена с насилием и яростью, что он не знает, как делать это мягко, не знает, как делать это, не причинив вреда. Все его эмоции проявляются только в крайностях, черно-белых, без чего-либо промежуточного, и это опасно. Для него и любить, и быть любимым слишком опасно, чтобы рисковать.       Эта искусственная любовь — когда он трезв, он ясно знает, что это слабое оправдание настоящей любви, но все равно, он постоянно жаждет ее, отчаянно нуждаясь в эйфории от нее.       На какое-то время Ким теряет себя в этой эйфории. Мир кажется таким мягким и тихим, все его острые грани так далеки, что он забывает об их существовании.       Позже, когда его мысли достаточно ясны, чтобы складываться в предложения, а волосы высохли и превратились в спутанный беспорядок от укладки, он лениво тянется к телефону и просматривает свои сообщения с Че. Печатает: — песня хороша. Ты обязательно сдашь экзамен. Я пришлю тебе твою запись чуть позже, — как будто это компенсирует то, что он ушел, не сказав ни слова.       Это Че, так что это работает. Для получения ответа требуется всего 30 секунд.       — Правда? Ты так думаешь? Спасибо тебе, Пи!       Он не вспоминает про уход Кима. Он вообще не реагирует. Он просто лежит там, представляя улыбку Че. В его голове веселая мелодия поет ему серенаду. Он не узнает эту песню, но думает, что это, должно быть, голос Че, поющий слова. Если бы он был менее пьян, он, вероятно, разозлился бы из–за этого — из-за того, насколько вездесущим кажется Че в его жизни, несмотря на все его усилия быть равнодушным. Но это не так. То есть менее опьяненный. Или злой.       Вместо этого он восхищается тем, каким прекрасным кажется мир, когда рядом Че. Как чисто. Че такой невинный. Такой… Ангелок. Но он также смелый и непоколебимый. Носит своё сердце на рукаве, бесстрашный. Так часто Ким ловит себя на том, что улыбается Че, не осознавая, что его губы шевелятся, словно под действием заклинания.       Теперь он тоже улыбается ничему и никому, подпевая голосу в своей голове.       В какой-то момент он отключается.       Уже темно, когда он просыпается, дрожа, окоченевший и неприятно трезвый. Сквозняк от кондиционера холодит его обнаженную кожу, отчего волосы встают дыбом. Вялыми движениями он заползает под одеяло и растягивается на животе, натягивая толстое пуховое одеяло до ушей.       В последние дни он использует его не часто, чтобы препарат ударил быстро или сильно, но, тем не менее, мир всегда кажется особенно суровым, когда кайф проходит. Иногда, в такие моменты, вопреки себе, он ловит себя на том, что мечтает о том, как все было раньше — или, по крайней мере, так он думал, когда был молод и наивен и все еще пребывал в блаженном неведении о мире, в котором жил. Мечтает о том, как он обнимался на большой кровати, зажатый между Кинном и Кхуном, когда он все еще знал, как быть мягким и щедрым в своей привязанности, и не стеснялся прижиматься носом к боку своего брата. Мечтает о том, как смеялся вместе с ними, брыкался и визжал, когда Кхун щекотал его под грудной клеткой. О том, как Кинн гонялся за ним по коридорам комплекса, кричал на него за жульничество в игре, которую он не помнит, писклявым от смеха и одышки голосом.       Он задается вопросом, все ли животные в клетке чувствуют себя такими свободными, когда не знают ничего лучшего.