матушка

      «Ма-ту-шка»       Теплом польётся из грудины, сладким, вязким прямиком в гортань, патокой соскользнёт с кончика языка. Нежно — дражайшие шелка не сравнятся с этим, самые дорогие шлюхи не дадут того тепла. Покорно склонённая голова дракона — погладь, не бойся.       «Али-сента»       Глухим рыком с губ, когда ладонь нетерпеливо ствол обхватывает, скользит вверх-вниз, сжимая сильнее, чем следовало. Когда большой палец скользнёт по уздечке, огладит головку, размазывая предэякулят.       «Ма-ту-шка»       Когда её теплые руки прижимают к груди, когда он считает биение её сердца и этот звук успокаивает. Когда этот звук — колыбельная. Когда её бархатные руки нежно оглаживают его щёки, зарываются в его волосы, мягко перебирают пряди. Когда она оставляет тёплый поцелуй на виске.       «Али-сента»       Когда он наматывает на кулак пряди каштановых волос, безжалостно оттягивая на себя, чтобы женщина под ним подняла взгляд. И взгляд этот похотливый, довольный, насмешливый. Чтобы толчки стали размашистыми, жесткими. Не она.       И ни одно, даже самое горячее, узкое лоно не сравнится с ней. Они подхватывают кошель, поспешно пряча. Прижимают его к груди. Их тела мягкие, податливые и ухоженные. Их улыбки безупречные, а позы всегда подчеркивают изгибы их страстных, разгорячённых тел.       Его плоть выскальзывает из их тел, мягкая и разочарованная. Эймонд отворачивается, сминая простыни в руках от ярости, наполняющей вены. Не она.       Она взглянет на него из-за плеча словно обеспокоенно, её нежная кожа соберется складками, когда она повернётся к нему, с тёплым весельем глядя из-под полуопущенных ресниц. Ленивая, разморенная, словно довольная кошка она потянется к его члену. Ловко обхватит его рукой, язык её, тёплый и нежный, пройдётся по головке. Она с притворной жадностью возьмёт его в рот. Умело, приятно. Но он с раздражением легко оттолкнёт её, поспешно вскакивая с простыней и натягивая исподнее.       Не она.       «Ма-ту-шка»       Это когда он подростком даже взгляда поднять на неё не может. После этих обжигающих, выбивающих из него весь дух, снов. Когда простыни постыдно мокрые, когда он не может сдержаться и сжимает в руках свою плоть, представляя её теплое, извивающееся тело под ним.       Но это ещё и тогда, когда он смотрит ей в глаза прямо, не таясь. Когда он готов взять её в любой момент — стоит лишь позволить. И вся незримая опора, что он дарил ей на протяжении лет, всё чувство соединится воедино. И всё станет свято, правильно, верно.       И никто даже не посмеет взглянуть на матушку — он убьёт каждого, мучительно, страшно. Каждого, кто посмел взглянуть на неё с пренебрежением. Каждого, кто посмел обидеть её.       Его бессменная мученица, его непогрешимая святая.       Когда она абсолютно хрупкая стоит в септе. Плечи её, острые и навсегда девичьи для него, обтягивает зелёное, закрытое платье. От её силуэта щемит в груди. Руки её сложены в молитвенном жесте перед лицом. И он знает, о чём она молится. Но Эймонду не нужны её молитвы, ему нужна она.       Пасть пред ней на колени, ведь она — единственное божество, заслуживающее преклонения.       «Ма-ту-шка»       Поверженным, полностью в её власти замереть на коленях. Прижаться к её животу щекой, как когда-то в детстве, пока её тёплые руки успокаивающе скользят по божественному серебру его волос.       «Али-сента»       Когда он тихой тенью оказывается сзади, мягко перебрасывает водопад каштановых локонов на плечо, открывая себе доступ к лебединой шее матери. Вдохнуть запах дома, сладкий и умиротворяющий. Оставить тёплый, влажный поцелуй.       И матушка встрепенётся испуганно в его руках, обернётся к нему, чтобы руки её в ужасе прижались к его груди, отталкивая.       И в пекло это всё, к чёрту, пусть все Семеро видят — она его. Только его.       Пальцы его сожмутся на её запястьях, не сильно, но в этом жесте — мольба и желание, сжигающее его.       Если бы он только мог — увезти её за море, спрятать как самое драгоценное сокровище. Не дать горю и печали оставить отпечаток на её прекрасном лице. Не дать усталости и обязанностям приливом лизать подол её платья.       Забрать её от отца. От его дряхлого тела, пропахшего смертью и другой женщиной.       Только её имя будет слетать с его уст. Она — его молитва, смысл, вера.       Она — его первое и последнее слово.       «Али-сента»       Когда она сдаётся. Когда прижимает его молодое, пылающее тело ближе. Его руки неверяще оглаживают каждый её изгиб. С трепетом, с любовью. Он оставляет мокрые, голодные поцелуи на её ключицах, откидывает платье ненужной тряпкой.       Она прекраснее любой, живущей на свете женщины. Она — идеал, совершенство, который никогда не повторить. И этот рок богов дозволено видеть теперь только ему.       Как только могло достаться это тело его отцу — старому, гниющему, мечтающему о другой? Дракон беснуется в нём, а на теле матушки расцветают красноватые метки. С её губ срываются стоны, только для него.       Она влажная, такая горячая и прекрасная. Плоть Эймонда никогда не была столь тверда. Её ноги обнимают его, грешно, порочно, и первородные инстинкты заставляют его нетерпеливо порыкивать в изгиб её шеи.       Он входит в неё плавно, прижимаясь к её губам в требовательном поцелуе. Язык скользит по кромке зубов. И сдерживаться с каждым их вдохом, разделенным только на двоих, становится только сложнее.       Она прикусывает его губу — металлический привкус крови сразу чувствуется. Он видит испуг в её глазах на мгновение, но прижимает лишь ближе, кусая в ответ.       Их кровь смешивается, словно подтверждая божественное право владения.       Кровь крови моей, плоть плоти моей.       Он наполняет её своим семенем. Она прекрасна. Принадлежащая ему, покрасневшая, растрёпанная и любящая. Любимая. Он оставляет поцелуй на её плече, притягивая в свои объятия.       Эймонд знает, что матушка впервые спит так спокойно. Расслабляется в его руках, защищённая, впервые до дрожи уязвлённо открытая. Сон не смыкает его век до самого рассвета.       Разметавшийся пожар её волос, отливающих в рассветных лучах пламенем, на простынях его постели, на его плече.       «Ма-ту-шка. Али-сента»       Дракон внутри сворачивается в умиротворении. Он больше не отпустит.