Прикажи, чтобы похоронили

Зима в этом году выдалась гораздо холодней других предыдущих. Она стоила Чеславу двух пальцев на левой руке – указательного и безымянного. Но эта цена была гораздо лучше той участи, которая выпала другим бездомным, чьи тела один за другим находили в окрестных сугробах. К тому же, когда один старик однажды упал прямо посреди рынка и больше не встал, не выдержав голода и лютого мороза, их, попрошаек, выдворили с центральных улиц Троста и оттеснили к Стенам. А у Стен, как известно, людям и самим еле хватает на жизнь. Потому-то Чеслав и улыбнулся маленькой девочке, которая положила ему в раскрытую ладонь два медяка и спросила, что случилось с его пальцами. - Их у меня точно больше, чем ног, - рассмеялся он хриплым, простуженным голосом. И девчушка растерялась, подняла взгляд на его лицо – обветренное и покрытое густой бородой – так как в силу своего возраста не поняла, почему безногий бродяга не стыдится своих, казалось бы, ужасных увечий. А Чеслав для пущей наглядности опустил руку, оперся кулаками о мерзлую землю и показал ей свои культи – обмотанные грязным тряпьем два отростка, ниже которых должны были быть колени. - Анка! – окрикнула девочку мать, итак недовольная тем, что дочь, вместо того чтобы купить себе леденцов, отдала монеты какому-то попрошайке. И та встрепенулась, смогла-таки отвести глаза от обрубков и, взмахнув подолом кроличьей шубки, убежала прочь. Но два ее медяка остались в ладони Чеслава, грея его душу и сердце. Ведь таких вот детей, готовых поделиться с ним не то что деньгами, а обычным человеческим теплом, с каждым днем становилось все меньше. Это была двадцать пятая зима Чеслава, и четвертая зима, которую он смог пережить. Запах весны уже застоялся в воздухе, превращая густые сумерки в легкий туман. И дышать было несравнимо легче, чем месяц назад, когда он харкал кровью, раздирая легкие нескончаемым кашлем. Впрочем, кровь проступала и сейчас, но не так заметно, когда красные капли падали на снег и пугали Чеслава намного больше, чем ночи под мостом, где его могли в любой момент найти полицаи. А с этими ребятами в плащах с зелеными единорогами лучше было не ссориться. И тут, как назло, как будто в насмешку, навстречу ковыляющему на руках Чеславу из-за угла вышли трое солдат в бело-коричневой форме. И мужчина, если его можно было назвать таковым на фоне этих высоких и здоровых молодых людей, отстранился в сторону, стараясь исчезнуть в тени деревянных ящиков, расставленных вдоль улочки. Но пальцы, проклятые пальцы, которых так не хватало левой руке, дали о себе знать, и Чеслав завалился набок, пошатнулся и еле смог не упасть лицом вниз перед этой компанией. Вот и он – жалкий кусок мяса перед вами. Можете ударить и плюнуть в него, королевскими сапогами втоптав в холодную землю. Можете перешагнуть через это уполовиненное уродливое тельце и расхохотаться, отпустив шутку о человеке-крабе. Или можете просто пройти мимо, как будто не заметив грязного бродягу, ведь большинство людей именно так и поступало. И Чеслав опустил голову, закрыл глаза и стал ждать, ждать своей участи, которую он уже привык принимать молча и не противился ей. - Вам помочь? – участливый ломающийся из-за возраста голос заставил его еще сильнее опереться о дрожащие от страха руки. Затем паренек лет пятнадцати сел перед ним, Чеславом, на колени, и тот не увидел в его зеленых глазах ничего, кроме как искреннего желания помочь. А рядом стояли еще двое – девушка и другой мальчишка, на груди которых были вышиты кадетские скрещенные мечи. - Нет… - выговорил Чеслав, который впервые за столько лет видел чье-то лицо, не поднимая при этом собственных глаз. – Спасибо, я в порядке. Но кадеты так и не ушли, оставив его, ошарашенного наедине с самим собой. Наедине с привычной пустотой, которая стала частью него самого, такой же неотъемлемой частью, как и рвущее сердце бессилие. - Может, вам нужен врач? Еда? Деньги? – все выспрашивал зеленоглазый паренек, а его друзья подошли ближе, чтобы, в случае чего, поддержать Чеслава. Но тот все мотал головой, отказываясь от всего, что предлагали ему эти дети. Такие юные. Такие чистые. Такие светлые. - Не надо… - прошептал он, чувствуя, как дрожит его голос, - … не надо. И лица ребят расплылись в прозрачной поволоке слез, которые он, слабый калека, не был в силах сдержать. Чеслав добрался до своей лачужки, когда луна уже вовсю освещала замерзшую реку. Хотя и лачужкой это нагромождение досок и всякого тряпья язык не поворачивался назвать. Но зато во всем этом мусоре было тепло спать, немного теплее, чем лежать в одной телогрейке на каменных подступах маленького моста на окраине Троста. В ночной тишине тихо и осторожно потрескивал лед. Доносились голоса загулявшихся жителей города или же возвращавшихся с работы шахтеров, чьи дома находились как раз у окраины Стен. Лаяли собаки, мяукали изредка кошки – и Чеслав засыпал – сытый и усталый – засыпал у себя под мостом. Но, когда звуки улицы стали почти не слышны, явились ему трое кадетов. И мужчина открыл глаза, резко сел и спрятал лицо в ладонях, пытаясь справиться с охватившим его наваждением. Да, эти ребята, как никто другой, были добры к нему. Да, они накормили его своими запасами из дорожных котомок и отдали немного хлеба и картошки с собой. И денег подали – один серебряный и три медяка – сославшись на то, что им совсем недавно выдали жалование. Но счастья Чеславу от их искреннего участия было немного. Потому что эти дети могли в итоге оказаться на месте его самого. И калека вздохнул надрывно, прерывисто, силясь сдержать подступающие слезы. Закусил ладонь, чтобы не закричать во весь голос от жалости к самому себе. Ненависти к своей собственной участи. Кто бы мог подумать, что он закончит свою жизнь вот так – безногим уродом, просящим подаяния? Никому не нужной бродягой без семьи и друзей? Разве он мог четыре года назад подумать, что лучше бы он сдох в пасти титана?.. Четыре года назад пала Стена Мария. Пала вслед за разрушенной Шиганшиной. Человечество тогда потеряло треть всего населения Стен. А он, Чеслав, чертов солдат этого Человечества, глупый наивный мальчишка, выжил в этой бойне и, спрашивается, зачем? Чем же он заслужил все это? Крылья свободы содрали с его плеч, как только он вернулся из лазарета. Разбитый, сломленный он таки нашел в себе силы смириться со случившимся. А его списали со счетов. Выдали нищенское пособие и отправили в клоповник в Тросте, где его и других инвалидов якобы ждала беззаботная старость. Кто бы мог подумать, что смерть, быть может, лучше? Лишившись своих земель, люди голодали. Дрались за последние куски хлеба и в агонии возделывали каменные пласты. И уже никому не было дела до ветеранов битвы за Стену Марию. Они оказались никому не нужны. Выброшены, забыты, вычеркнуты из государственных записей. Их просто не существовало. Все пропали без вести - как это любит обставлять знаменитый разведывательный легион, в который он, Чеслав, помчался, как только закончил Академию. И пал в первой же встрече с титанами. Обрубок ноги пронзило острой болью, стоило впиться в него ногтями. Затянуть, разодрать, выцарапать. Но все равно это не смогло заглушить ту боль, которая год за годом выжигала его сердце. И Чеслав рыдал. Бил культями по земле, захлебывался в ярости, страхе, ненависти, а слезы разъедали его огрубевшую кожу. Затем он поднес руки ко рту и задохнулся в раздирающем внутренности кашле. Горло горело, саднило, а на ладони все гуще и гуще капала кровь. Он был болен, болен уже давно. И ничего не мог с этим поделать. Только смеяться. Только хохотать. Потому что кто бы мог подумать, что умереть можно и вот так – не в руках титана, обглодавшего твои кости?