О любви и прочих неприятностях

Следующим утром участок встретил Эриха ледяным молчанием. Даже подвешенные над дверью голуби из искусственного хрусталя звякнули тише обычного. Никто не прохлаждался у кулера, никто не разносил сплетни по узкому коридору. Никто не играл в дартс, и в пришпиленной к доске фотографии начальника головного отдела так и зияло перо вчерашнего дротика. Окна кабинета начальницы были плотно закрыты жалюзи. Эрих прошел к столам, и с каждым его шагом атмосфера делалась все более гнетущей. Он уже знал, что ждет его там — все эти серые лица и пустые взгляды красных глаз — красных и от усталости, и от слез. Все это презрение, не сыскавшее иной цели. Это было шоком. Конечно. И дело было не в том, что большая часть отдела состояла из обыкновенных патрульных из «вспомогательных», не готовых к преступлениям серьезней неверной парковки, а в том, что такого никогда прежде не случалось. На памяти Эриха были и убийства, и изнасилования, но того, что обнаружилось вчера в лесу… Горе горем, но на нем дела не раскрываются. Эрих не дошел до своего места, того, что подальше от всех прочих, за перегородкой, как бы разграничивающей их директиву, безмятежную и привычную, от его, людоедской. Здесь все равно делать было нечего. Стоило искать Паульзена. Сочувствие быстро выветрилось, когда и в спину Эриху уперлись недовольные взгляды. Черт, будто он не соболезновал Фризам, будто не жил в этом проклятом месте столько же, сколько и все эти желторотые бараны. Будто его вина, что, когда встал вопрос об освободившемся месте в их микроубойном, как любил называть то шеф, выбор пал на самого отстраненного и молчаливого. Напарник не должен наматывать сопли на кулак из-за каждой сдохшей кошки, говорил Герман, а из всех присутствующих на то способны только двое — он сам и салажонок. Тогда Эрих счел это за высшее благо, но сейчас явственно видел — звание его стало клеймом. Да, он более не носился по стоянкам, не рассовывал под дворники цветастые бумажки и не журил обдолбанных подростков за громкие вечеринки, но новая должность сотворила из него изгоя. Свой криминальный отдел, пусть и ограниченный скромными двумя местами, создавался во имя одной цели: не звать чужаков. И ради скорости расследований, и ради спокойствия прочих. И поначалу, когда обе части города еще жили старым идиллическим укладом, то даже работало. По крайней мере, так говорил Герман, объяснявший последующие перемены очень просто: никто в самом деле не верил, что здесь, в таком тихом и спокойном месте, может твориться грязь; а после, когда за покровом миролюбивости стали проглядываться извечные спутники человечества, виновными нарекли двоих. Если закрыть глаза, зла не будет. А работа Эриха заставляла глаза открывать. Коридор уже не пустовал. У дверей допросной в нетерпении вился Паульзен с кипой бумаг и двумя стаканчиками кофе — добротного, из центральной забегаловки, а не местной дрянью. Эрих выдохнул. Хоть одно приятное воспоминание за день будет. — На тебя тоже смотрели, как на врага народа? — с ходу заговорил Паульзен, устроив всю немалую ношу на столике с кулером. — Я помолчал для приличия, начал собирать папку по делу, чтоб отвлечься, но как попытался заговорить… Он приосанился, но лицо выдавало его с потрохами — бледное, глаза на мокром месте, нос едва не горит, как у оленя Рудольфа. Еще и темные круги от недосыпа. Опять занимался невесть чем, а теперь будет носом клевать и жаловаться. Ничему его жизнь не учит. Паульзен, не дождавшись реакции, перестал строить из себя стреляного воробья и зашелестел бумагой. И с каждым последующим листом вид его становился все страннее. Он будто одновременно опасался и жаждал отдать Эриху то, что привело его в это пугающее состояние лихорадочного возбуждения. — Прочти, — судорожно пролепетал он и вынул чуть помятый лист с росчерками ядрено-розового выделителя. Эрих недоверчиво хмыкнул. Паульзен смотрел на него во все глаза, словно кот на банку консервов, и закрадывалось подозрение, что вместо сна он предпочел воспользоваться некоторыми особо интересными экземплярами из комнаты изъятых вещей. Эрих бросил на него опасливый взгляд и все же взялся читать.

Изорванная ткань, вроде простыни, напоминала лужу крови. В углублении проглядывался четкий контур квадрата. Несколько быстрых движений, и посреди леса зияла дыра — глубокая, под метр семьдесят, по прикидке одного из полицейских. Сгрудившихся вокруг ямы отряд переглянулся. Под тряпкой был не просто квадрат — ящик. Добротно сделанный, крепкий, закопанный достаточно глубоко, чтобы не оставить и шанса вылезти.

Тому, кто составлял отчет, сказали, что это не литературный, мать его, конкурс? Эрих недоуменно нахмурился. Слова «ткань», «ящик» и «яма» немного расплылись, словно по ним выделителем прошлись не раз и даже не два. Далее шла разбивка из нижних подчеркиваний, и в этом легко угадывалась рука Паульзена — он всегда так делал, впихивая в сообщения по работе ненужную ересь. Эрих читал дальше:

Скрипнула крышка. Луч фонаря скользнул по стенам. С деревянной полки на полицейских глядела Доротея Уоррен — бледная от недостатка кислорода, с пустым взглядом и перемазанным лицом. Один из офицеров украдкой указал другому на столик перед ребенком — бутылки воды, шелуха из-под орехов, с немалым усердием вскрытые банки консервов. Кто бы ни заключил Доротею сюда, он очень позаботился, чтобы она осталась в живых.

Эрих нахмурился еще сильнее. Если до этого он хоть с натяжкой, но понимал, что читает, то тут все становилось совсем уж дикостью. Какая еще Доротея Уоррен? Он бы влепил Паульзену оплеуху за самодеятельность, если бы не разбивка перед последним абзацем. Эрих решил, что из вежливости дочитает.

Среди прочего нагромождения веток в земле выделялся бугор. И всякий уже здесь догадался, в чем было его предназначение: самодельная вентиляция, ужасающе плохая для полноценного существования, но достаточно, чтобы держать разум и тело на грани беспамятства.

«Вентиляция» была буквально исполосована выделителем и читаемой оставалась только чудом. Паульзен суетливо перебирал листы. — Теперь прочти это, — все так же взбудоражено сказал он, впихивая Эриху новый лист. Встречен он был уже без былого энтузиазма. Да и прочелся бы по диагонали, если бы не уже знакомый розовый выделитель — и все на тех же словах. Следом Паульзен жестом позвал его за собой. Позабывший даже о кофе Эрих послушно прошел в комнату перед допросной, по пути продолжая просматривать текст, помеченный за авторством Ганса. — Но если это отчет, — начал Эрих, потряхивая бумагами, — то что было на первом листе? — Выдержка из книги. — Паульзен болезненно поморщился и развернулся к длинному окошку, делящему с металлической дверью всю стену. — И написал ее Яспер Тиллих.