О любви и прочих неприятностях

— И ты его отпустил?! Паульзен нервно расхаживал по коридору и попеременно отхлебывал остывший кофе. Эрих медитативно складывал перепечатанные бумаги в папку. — Да. Потому что он прав: у нас нет существенных доказательств. Слов недостаточно. Да и, честно говоря… не он это. — Он стукнул листами, чтобы уровнять стопку, и звук этот заглушил протесты Паульзена. — Он дверь открыть не смог, а вот ящик-то шестидесятикилограммовый уж точно до лесу допер. Брось. Мы цепляемся за пустоту. Дождемся, пока обследуют тело и ящик. Найдут отпечатки — тогда и можно начинать работу. Это тебе не сериал, где нужно в сорок минут метража уложиться. Эрих поглядел на недовольного Паульзена. Нужно было посоветовать ему держать себя в руках, но то было бы в крайней степени лицемерно. Эрих себя в руках редко держал, пускай и ситуации были иными. — Езжай домой, — посоветовал он. — И поспи обязательно. Все остальное я сам. Ты и так много сделал. Паульзен кротко улыбнулся, а Эрих поспешил отвлечься на степлер. Герман всегда говорил, что хвалить щенков нужно в последнюю очередь и только за совсем уж великие заслуги, коих в таких дырах, разумеется, сыскать было невозможно. Впрочем, Эрих подвоха не замечал до самой его пенсии, а потом… Было в Паульзене что-то, что сумело заставить его отойти от привычной роли дрессированного пса. А Эрих и сам не заметил, как уступки стали греть ему душу — с такой же силой, что и стегали стыдом по пальцам. Паульзен послушно уехал. Наверняка хотел поспорить и дальше виться хвостом, но усталость оказалась сильнее. Бедный парень. В грядущие выходные его отдых ограничится беспокойным сном и безуспешными попытками отыскать улики в воздухе. А коршуны в белом пальто все будут виться и бросать укоризненные взгляды. Эрих уехал следом, разве что выждал с полтора часа. Ему нужно было отчитаться засевшей в своей крепости начальнице, скомпоновать все немногочисленное, что собралось за эти дни, и открыть новое дело — уже не о пропаже, а об убийстве. Затем, прихватив копию бумаг, можно было езжать хоть на все четыре. Это можно было принять за наплевательство, но Эрих считал такое поведение рутиной. Подходящих их отделу дел было мало, а просиживание штанов в участке в ожидании могло аукнуться прожженной в затылке дырой. Да и тут ситуация похожая — ну, высидит он за компьютером положенные часы, ну, разложит на пару пасьянсов больше обычного, и что, криминалист быстрее тело обследует? Солнце входило в зенит, когда Эрих парковался у магазина Гофмана. Листья обильно растущих вдоль тротуара деревьев блестели смолой. В самом магазине было душно, спасение отыскивалось лишь под единственным кондиционером и у холодильников с пивом. У морозильных боксов с мороженым вились прогуливающие уроки школьники. Эрих порадовался, что еще не успел убрать вентилятор в кладовку. Сейчас, в начале сентября, следовало держать и его, и теплое одеяло в ближайшей доступности — природа каждый час выкидывала фортель. День, начавшийся с инея на стремительно желтеющей траве, все больше становился похожим на летний. Эрих ненавидел лето. Не только из-за невыносимой жары и стойкого запаха пота в участке, хотя это тоже накладывало отпечаток. В основном он злился на то, какой эффект производит это время года на жителей — они банально дурели. Школьники, одурманенные долгожданной свободой, пьяницы, не сдерживаемые золотым правилом пятниц, жены и мужья, по случайности взявшие отпуск на одно время и вдруг выяснившие, что терпеть друг друга не могут, — все они превращали доселе тихий городок в Содом и Гоморру своими попойками, насилием, бытовыми ссорами и прочим, из чего вытекающее зачастую было одно — убийство. Женщина в порыве ярости толкнула мужа, и тот повстречался с углом журнального столика, недоросток-идиот решил распушить хвост перед понравившейся девчонкой и свернул себе шею, два синяка в баре не поделили миску с орехами и устроили дуэль на пивных «розочках» — и это все малая часть того, ради чего Эрих посреди ночи ехал в очередную дыру и выслушивал хрень, неизменно начинающуюся с жалкого «я не хотел». По-настоящему работать ему приходилось именно летом. Далее все затихало. Нет, какой-нибудь сукин сын, распаленный водкой или свербением порошка в носу, все еще мог зажать возвращающуюся домой девушку в подворотне, да и парочка геев, живших в районе Эриха, стабильно возникала на пороге участка со следами драки, но в целом… В целом Эрих девять месяцев в году получал зарплату только за то, что с умным видом хмурился в монитор. И в этом тоже, пожалуй, был сакральный смысл создавать именно местный отдел — платить за безделье своему не так обидно, как чужаку. — Завел еще зверька? — с улыбкой спросил Гофман, пробивая пятый кошачий паштет подряд. Мог бы еще пошутить, что еды для животных тут больше, чем человеческой. — Беру в запас. Вряд ли в ближайшее время будет возможность зайти в магазин. Гофман покивал со знающим видом и состроил такое деловитое лицо, что затрепетали прошитые проседью усы. Наверняка считал себя причастным к делу, раз ему позвонили аж дважды за последние дни. И как бы ни хотелось Эриху его подколоть, он был вынужден обратиться в третий: — Гюнтер, так ты дал тому типу контакты? — Какому? О, тому, белесому! — Он с шумом набрал воздуха в грудь и тут же выдохнул. — Нет. Самый хороший плотник, которого я знаю, шлет к черту всех, кто осмеливается звонить ему внерабочее время. Такой грубый парень. Наверное, мне стоит пожаловаться инспекторам. — Это было лишь раз. — Эрих закатил глаза, закидывая в пакет покупки. — И что ты ожидал услышать утром первого января? Что я примчусь чинить твой навес? Я даже языком шевелил с трудом. — О, это я прекрасно слышал. Но ты мог быть и повежливее со стариком. — Гофман шутливо погрозил пальцем, а следом переменившими голосом добавил: — И все же предложи тому снежку свою кандидатуру. У меня сложилось впечатление, что деньги он готов отвалить немалые. А тебе как раз не мешало бы обновить фасад. Мальчики жаловались, что твой дом бросает тень на их. Эрих отмахнулся. «Мальчики», как-то ли с издевкой, то ли в самом деле ласково называл Гофман ту парочку, вечно находили поводы придраться: то Эрих слишком долго не подстригал газон, то запустил задний двор, то не постирал государственный флаг после дождя, то… И далее по списку. Обычно Эрих встречал все претензии захлопнутой у носа дверью, но порою исключительно риторически интересовался, не засунут ли свое драгоценное мнение парни туда, куда так любят друг… Тут обычно дверь захлопывалась сама. Но насчет фасада они были правы. Дом Эриха, некогда даже симпатичный, в ряду прочих выглядел совсем уж плачевно: загрязнившийся сайдинг, кучерявый отрезок самшита, следы шин на газоне и мрачный вид плотно зашторенных окон, вымытых только изнутри. Район был далек от идеала, но дом Эриха, пожалуй, был квинтэссенцией того, во что он медленно превращался с каждым годом. И если кто-то, вроде тех же «мальчиков», стремился поддерживать видимость благополучия, то Эриху было откровенно наплевать. У него не было тех, ради кого стоило бы стараться — дом после его смерти отойдет государству, и на его месте построят кафе или что-нибудь в таком роде. Инфраструктура улучшится, земля подорожает, район вытянется из болота. В итоге выйдет даже хорошо. Так что «мальчикам» стоило потерпеть его еще лет тридцать. Может, меньше, если следующим летом у кого-нибудь отыщется пистолет и достаточно безумия. Поперек старых полос на газоне появились новые. Эрих вспомнил, как жаловался Хуан, «мальчик», на брошенную прямо у крыльца машину, будто крыльцо это было его собственным. Даже инспектора вызвал, надеялся, что штраф заставит Эриха передислоцироваться на парковку — ту, что в метрах пятистах от дома. Инспектор и впрямь приехал — лощеный, важный, разнеженный всеобщим уважением к своему нелегкому делу. И следом же с возмущенным видом отправился туда, куда Эрих предлагал засунуть мнение Хуану. — Значит, и я могу бросать машину где попало?! — все распинался он тогда. — Quod licet Jovi, non licet bovi, — с умным видом изрек Эрих, решив, что с классическим «пошел нахер» будет перебор. Сегодня же Эриха поджидал другой сюрприз: муж Хуана, ошивающийся на крыльце. Он не был таким уж ужасающе писклявым и истеричным, да и в целом впечатление производил приятное, если бы не уничижительный взгляд. Он смотрел так на Эриха даже тогда, когда тот в очередной раз выписывал на листок имена подкарауливших парочку придурков, причем так упорно, будто это именно он был повинен во всем произошедшем. Сперва Эрих думал, что все дело в их милейших соседских отношениях, но как-то раз, после показательного выговора особо языкастому гомофобу в магазинной очереди, Хуан полушепотом поделился с супругом истинным положением дел. Как и собственный дом, Эрих был квинтэссенцией — квинтэссенцией патриархата, нарочитой грубости и консервативных устоев. В их глазах он был таким же гомофобом, разве что вынужденным идти на поводу у новой линии партии и с вежливой улыбкой рассматривать заявления о притеснении. Он ничего тогда не сказал, не переменился в лице и не обернулся на шушукающуюся парочку. Ему нечего было доказывать. Пусть так. Эрих даже счел это в какой-то мере забавным — то, как его воспринимали люди. Не только эти двое, но и те, с кем ему приходилось разбираться. О, какие раздосадованные лица у них были, а какие оскорбленные взгляды. Они считали, что Эрих — до мозга костей маскулинный, истинный представитель их мира, делящий с ними одни трибуны на матчах и одни места в барах — таким поведением предает все, во что положено верить настоящим мужчинам. И иногда так и подмывало смеха ради щелкнуть их по носу неприглядной правдой: в футболе Эриха больше интересовали подтянутые задницы, нежели глупый мяч. — Что за трагедия в этот раз? — устало спросил Эрих, поднимаясь по ступеням. — Мой мусорный бак портит вам настроение? — Ваша кошка нагадила нам под дверь! Мэтт поглядел на него так, будто в этом было нечто новое. Она часто так делала. Может, потому что была чрезвычайно умной и сразу пронюхала, где настоящий лоток. Может, потому что Эрих ее этому научил. Тоже смеха ради. Как смеха ради повадились «мальчики» клеить ему записки с оскорблениями на лобовое стекло. И даже было в этом их обмене гадостями нечто… романтичное. — Сочувствую, — кивнул Эрих и хлопнул дверью. Как и всегда — перед самым носом. Возмущения Мэтта еще доносились фоновым шумом, когда он раскладывал покупки на круглом столике с единственным пластмассовым стулом — таким ядрено-синим, что рябило в глазах. Захлопали немногочисленные и вполовину пустые ящики. Где-то на потолке раздалось радостное топанье. Мгновение, и с лестницы спрыгнуло сизое пятно шерсти, в зарослях которой едва-едва выделялись два ярко-желтых глаза. Рысь приветственно замяукала, зацокала когтями по деревянному полу и принялась тереться об ноги. Эрих присел на корточки и, взяв куцую мордочку в ладони, с первой за день искренней улыбкой проворковал: — Ты сегодня умница. Заслужила немного тунца. Рысь громко мяукнула и, вытерпев поглаживания, стала виться у миски в ожидании вознаграждения за успешную работу. Эрих быстро щелкнул крышкой банки, отделил небольшую часть желе, а после под аккомпанемент чрезвычайно громкого чавканья отправился обновлять воду. Наверное, это заслуживало шутки: то, как он возился с едой для Рыси и как пренебрегал собственным рационом. Впрочем, это касалось не только корма. Эрих так же заботился и об игрушках, и о витаминах с гигиеной. Разве что выбор удобной лежанки для Рыси был ограничен: продавленный диван в тошнотворный цветочек и кровать. Вторая, правда, обычно использовалась как батут — Рысь прыгала на нее, когда, перелезая по карнизу, через окно возвращалась домой. Порою, столовыми ложками отмеряя бульон в сухой корм, Эрих злился, что позволил какой-то кошке так себя подмять. Но черт, не бросать же ее было — еще маленькую, оголодавшую и забившуюся в угол от испуга перед ввалившейся в дом прорвой полицейских. Минуло так много лет, но Эрих хорошо помнил, как сверкали из-за развалов кухонного стола два желтых фонарика. А вот вид сползшего по стене массивного тела быстро выветрился из головы. Еще Эрих помнил, как поглядел на него Герман, когда на вопрос патрульного быстрее прочих вперед шагнул он. Да, он заберет кота. Нет, он точно его не угробит. Он умеет заботиться, если есть нужда. А вот какая — другой вопрос. Что в большей степени побудило его взять Рысь: ее неотложная нужда или его? Он хотел помочь животному или желал заткнуть дыру, с каждым годом разрастающуюся все сильнее? Даже обсудить было не с кем. Герман бы не понял. У него всегда была семья — дочь, уйма внуков. У него не было потребности дарить тепло; он либо тратил его дома, либо не имел вовсе. Но Эрих… Да, для прочих он выглядел черствым ублюдком и, быть может, даже в самом деле им был, но порою, приходя домой, он долго стоял в дверях и вслушивался в темноту в надежде, что через миг реальность переменится и со второго этажа к нему спустится тот, кто его ждал, кто действительно рад его видеть. Для детей он был слишком труслив и испорчен, а повторять судьбу Мэтта с Хуаном не было никакого желания. Вот и вышло, что самым безопасным вариантом стала Рысь. И черт, несмотря на все это показательное фырканье, Эрих был рад ее любить. Отчасти и потому, что это давало ему знать — он на то способен. Папку с делом Тимоти он бросил в завалы стола, вплотную придвинутого к изножью постели. Большую часть материалов он хранил тут, пусть то было не по правилам. На это, как и на многое в поведении Эриха, предпочитали закрывать глаза. Вообще-то, ему положен был кабинет — по званию и для дела, — но свободных помещений в участке не водилось. Как не водилось и места в их идеальном мире автомобильных штрафов и потерявшихся кошельков для отчетного мусора — всех этих коробок, забитых бумагами, старых заметок на пробковой доске и древних кассет, доставшихся от Германа и его предшественника. Коробки Эрих держал на полках у изголовья и в шкафу — одежды там все равно было мало. Кассеты лежали в огромной пластиковой таре, накрытые плотной тканью, рядом со стареньким пузатым телевизором в углу. Порою Эрих от скуки проматывал записи допросов, вслушивался в тягучий восточный говор тогдашнего комиссара и с интересом отмечал среди подозреваемых тех, кто еще жил здесь. Кажется, пару раз там мелькал Гофман — тоже молодой и еще без смешных усов. А еще единожды Эрих видел отца. Но эту кассету он уже уничтожил. Он собирался засесть за дело Тимоти утром, когда будет готов отчет от Лидии. А сейчас стоило дать себе небольшую передышку.