О любви и прочих неприятностях

— Хватит. Я не Беккет, а вы не Касл. Достаточно отсылаться на низкосортную херню. Эрих хлопнул дверью и придержал перед Тиллихом калитку некогда белесого забора из журнала про американскую мечту. Ныне тот облупился, а к мечте полагалась приставка «несбыточная». — Вы даже не смотрели! — всплеснул руками Тиллих и в ответ подержал заменяющие штору бусины на крыльце, больше походящем на летнюю веранду. — Я видел пару серий, мне хватило. И ваши отсылки не имеют ничего общего с реальностью. Я не упертый баран, а вы не харизматичный писатель. Они замерли друг напротив друга, отделенные от мира бренчащим цветастым пластиком, и несколько секунд молча боролись взглядами. Тиллих издевательски выгнул бровь, мол, еще чего ляпнешь, а Эрих старался сохранить хорошую мину при плохой игре. — Верно, я просто харизматичный, — сдался Тиллих — Но первое — абсолютное попадание. У вас еще и глаза похожи! Тоже коровьи и черные. Он помолчал, сполна насладившись неприятным удивлением на лице Эриха, а потом самодовольно прибавил: — Это комплимент. У коров красивые глаза. — Никогда больше не делайте комплиментов. И он отвернулся и несколько раз нажал на крохотную кляксу звонка. За дверью с остатками скотча, на который в Хэллоуин крепили пугающие картинки, а в Рождество — венки, раздалась режущая слух трель. Тиллих прицепил очки к ремню и с интересом разглядывал скопление горшков под ссохшейся оконной рамой. Эрих переминался с ноги на ногу. Ему никогда не нравились вот такие визиты. В большинстве своем навещать приходилось домашних тиранов или пьянь, в бреду белой горячки прихлопнувшей собутыльника. И пусть Эрих прекрасно понимал, что Хаммеры, несмотря на внешнюю ветхость и бедность, окажутся куда приятнее привычного контингента, восторгов это не добавляло. Легче, думалось Эриху, было бы вызвать этого Хайни в участок и там хорошенько приложить его о догадки. А дальше — как повезет. Если признается, то дело с концом. Нет — ордер на обыск, шумиха и либо побег, либо самоубийство под напором общественного осуждения. Последнего хотелось бы избежать. Ведь, как говорил Тиллих, несмотря на все произошедшее, парней было немного жаль. За новой трелью раздался нарастающий шум шагов. Эрих отступил и вынул корочку ровно в тот момент, когда двери распахнулись, а Тиллих своими кривыми ручищами свалил один из горшков так, что тот раскололся на две части. — Марго Хаммер? — заговорил Эрих и едва не зашипел на шум, как потревоженный помойный кот. — Криминальный отдел. Комиссар Эрих Конти и… — И консультант Яспер Тиллих, — с готовностью прибавил Тиллих и с виноватым видом подскочил к Эриху, словно надеялся, что все просто забудут о том, что произошло. — Консультант? Марго, невысокая моложавая женщина с короткой стрижкой, поглядела на него с таким недоверием, будто он только что предсказал интервенцию из космоса. Тиллих явно оскорбился и уже было открыл рот, как бросил на Эриха вопросительный взгляд. И теперь уже сам Эрих глядел на него, как на нечто чудаковатое. Когда этот тип стал интересоваться, можно ли ему разводить клоунаду? — Небольшое нововведение, — бросил он, коротким мимическим усилием в виде наморщенного носа запрещая Тиллиху влезать. Тот расстроился, но было уже не до того. — Мы можем поговорить о вашем сыне? Желательно внутри. Вид Марго переменился. Она выпрямила спину и плечи — с таким усердием, что осанка сделалась нездоровой, глаза ее забегали, а губы превратились в сухую бесцветную полоску. Она, как и Хальбе, быстро смекнула, что к чему. Может, дело было в материнском чутье. Может, в очевидной мысли, что вряд ли криминальный отдел будет заявляться к тебе на порог в утро субботы. — Ладно, — голос ее чуть дрожал, — проходите пока, я… соберу осколки. И она, смотря куда-то сквозь, просочилась мимо них к стене с вазой. Тиллих вошел в дом первым и еще с несколько секунд куксился на вторичную шутку Эриха насчет традиций вампиризма. — Поменьше представляйтесь, — посоветовал тот ему после, — де-юре вы все еще гражданский. — Но де-факто — ваш ближайший соратник. — Тиллих важно оттопырил указательный палец. — Или путающаяся под ногами шавка. — Шел третий удачный ход, он все еще отказывается признавать мои невероятные заслуги… — пробубнил Тиллих, обращаясь к развешанным по боковой стороне лестницы семейным фотографиям. Эрих прошел по узкому коридору в сторону гостиной. Дома по улице, где жили Хаммеры, были слеплены по одному лекалу и различались разве что надстройками вроде веранды с шторами из бусин. А планировку Эрих запомнил на всю жизнь. Даже сейчас, столько лет спустя, проезжая мимо на машине, он на подсознательном уровне представлял, что где располагается, как повернуты лестницы и какая дрянная картина висит над камином в том или ином доме. Порою думал, заделали ли владельцы очередного клона пустое пространство между гостиной и кухней. Его отец, например, не заделал. Он говорил, что это расширяет помещение, делает комнату светлее и все такое прочее. Но особенно он фокусировался на резных балках, поддерживающих широкий арочный проем. В поздние же годы порою спрашивал, кто их изготовил. А еще спрашивал, какому идиоту в голову взбрело вырезать из дерева подобие кариатид — в таком месте, говорил он, они выглядят как блестки на дерьме. И Эрих был согласен. Впрочем, ему все равно нравилось, как получились у него драпировки платьев на женских фигурах. У Хаммеров, конечно, не было никаких кариатид. Только скучный полукруглый проем, за которым виднелся обеденный столик с сухоцветами в вазе и часть кухонного гарнитура — явно старого, но в более-менее приемлемом состоянии. Мебель в гостиной тоже подходила под это определение. На креслах лежали вязанные накидки, скрывающие потертости, скрипящий диван был упакован в чехол, чуть неподходящий ему по размеру и закрепленный степлером по углам. На каминной полке стояли алюминиевые статуэтки, которые в обильном количестве встречались на гаражных распродажах, а кирпичный выступ был прикрыт совсем немного выцветшим гобеленом, оставшимся, пожалуй, еще от прадедов. Дальняя часть, с окнами, была заставлена цветочными горшками, и порывы ветра из приоткрытых форточек то и дело приносили в центр комнаты запах герани. То далекое, мизерное чувство жалости как бы всколыхнулось внутри. Но в этот раз оно было направлено не на Хайни Хаммера, а к его матери. Да, этот дом был беден, и то понял бы каждый, увидь его хоть изнутри, хоть снаружи. Но было другое очевидное — финансово трудности не превратили семью в орков, в тех сальных, мусорных мешков, в которые превращается совсем нищее население, в отчаянии загоняющее себя в еще большую дыру. Здесь поддерживался порядок, здесь старались сохранить остатки того, что можно было с натяжкой назвать средним классом. И одно только это заслуживало уважения. А теперь Эрих должен был сказать женщине, которая в убыток себе обеспечила их хренов город столь недостающим медперсоналом, что ее единственный сын, на которого возлагалось столько надежд, убил невинного ребенка только потому, что понадеялся на быстрый заработок. И да, Эрих сделает это — с таким же постным лицом, с каким ведет все остальные дела, таким же безразличным тоном, которым заговаривает со всякими прочими подозреваемыми. И то, что он все же что-то чувствует, будет знать лишь он сам. — Весьма богемно, — прокомментировал Тиллих, занимая угол дивана. — Очень похоже на квартиры, где я унюхивался в юности. — Года с два назад, то есть? — фыркнул Эрих и нехотя сел рядом. — И что значит?.. — То и значит, — съязвил Тиллих на его многозначительную паузу. — Вот вы Кинга знаете? Он почти все свои ранние романы под наркотиками настрочил. — Думали, что будете как Кинг? — Теперь он усмехнулся. — Думал, что смогу хоть где-то сойти за своего. Тиллих ответил тем же и отвернулся, поджав губы. Брякнул не то, что хотел. И, как и тогда, в кабинете Зольдена, Эрих ощутил его желание. Спроси еще — вот о чем думал Тиллих. — Слезли хоть? — И Эрих спросил, чтобы не оставаться в неловкой тишине. — У меня нет и не было проблем с зависимостью, — отмахнулся Тиллих. — Если захочу что-то бросить — брошу тут же. И так со всем. Ну, почти. Он вытащил очки и принялся крутить их в руках, чтобы занять себя хоть чем-то. Эрих вслушивался в шаги Марго. Она собрала осколки и теперь шла к баку у калитки. — Чего молчите? — почти обиженно спросил Тиллих и в этот раз уместил очки на затылке, как бы надев их задом наперед. — Думаю, превращать это все в новый сеанс или вы сами перестанете напрашиваться на жалость… — честно ответил Эрих. Тиллих еще сильнее поджал губы, и теперь они и вовсе потерялись на его бледном лице. Но всего на мгновение. — Терапевт из вас так себе. — От вас это прекрасный комплимент. — Кажется, вы запретили мне их делать. — Да если б хоть какой-то запрет с вами работал… Тиллих встал столь порывисто, что Эрих не сразу понял, что сделал он то не от обиды, а из-за зашедшей в гостиную Марго. Сам он чуть приподнялся и тут же, не дождавшись, пока женщина пристроится в кресле напротив, начал: — Я думаю, вы уже поняли причину нашего визита, так что давайте без лишних вступлений: нам нужно осмотреть комнату Хайни. Марго снова выпрямилась и тут же чуть пригнулась, как испуганная мышь. Взгляд ее заметался от Тиллиха к Эриху, будто она надеялась, что кто-нибудь из них сейчас скажет, что все это — одна большая шутка. — У в-вас есть ордер? — с препинанием спросила она. — Нет. Но… — Значит, вы не можете ее осмотреть. Голос ее, только что дрожащий, сделался тверже. Взгляд потемнел, осанка перестала казаться болезненной, челюсти плотно сомкнулись, и лицо — круглое, и впрямь мышиное, — вмиг стало грубым. Эрих узнал этот вид. В детстве его мать, стоило на горизонте появиться любой, даже эфемерной опасности, делалась точно такой же — мегерой, готовой драться голыми руками за своего ребенка. Это должно было его осадить. Еще раз всколыхнуть жалость. Но Эрих вдруг обнаружил, что покачивается — совсем чуть-чуть, незаметно для других наклоняет корпус вперед и назад с ровной амплитудой. И черт, он помнил, зачем и когда делал это раньше. Помнил, к чему это ведет. Помнил, во что это его превращает. — Послушайте, есть маленькая вероятность, — заговорил он, и голос его звучал с едва различимым, но интуитивно понятным то ли рыком, то ли шипением, — что ваш сын все же невиновен, а получение ордера вызовет лишний интерес к вашей семье. И поверьте, интерес в этом городе — явно не то, к чему стоит стремиться. — Я живу здесь достаточно. Думаю, даже больше вашего. Марго почти горделиво вскинула подбородок, и амплитуда увеличилась. Теперь Эрих чувствовал, как поглядывает на него Тиллих — в виске жгло, как бывало всегда, стоило идиотам из участка обратить на него излишнее внимание. Эрих больно укусил себя за щеку. Нужно было срочно вывести себя из этого состояния. Но оно было как… трясина, как болото, всасывающее его все глубже и глубже. Он поглядел на Марго. Она казалась такой маленькой на фоне крупного кресла и все крутила кольцо на длинной подвеске. Нервничала. Разумеется, она нервничала. И Тиллих тоже начинал нервничать. А Эрих постепенно превращался в того, в кого насильно оборачивал себя в школьные годы. Он все качался и качался, и звереныш, которого он взрастил внутри себя на потеху остальным, шире открывал глаза. — Мой сын невиновен. Не знаю даже, с чего именно вы… — Хорошо, — оборвал Эрих грубо. — Скажите, у него есть внеклассные занятия? Как часто он проводит время вне дома после школы? Он задал эти вопросы быстро, так, что последние слова почти наслоились друг на друга. А после расправил плечи и подался вперед, совсем немного, но достаточно, чтобы стать еще более угрожающим в своей комплекции. Тиллих пихнул его ногой, но эффекта это не возымело. — Он занимается химией после уроков. С преподавателем… — С Хальбе, да. — Он щелкнул челюстью и словно издали услышал, с какой силой стукнулись друг об друга «шестерки» во рту. — Но в последний раз он не смог их оплатить. Так ответьте на второй вопрос. Может, Хайни посещает секции или что-то наподобие? — Нет, — ответила Марго уже без былой уверенности. Теперь ее взгляд практически всегда был обращен к обеспокоенному Тиллиху. — Нет, — повторил Эрих с нажимом. — И у него очень много свободного времени. — Герр Конти… — тихо позвал Тиллих, и Эрих будто сквозь толщу ощутил его совсем короткое прикосновение к плечу. Он больше не качался. Это было хорошим знаком. Плохим было то, что до середины он дошел. И пусть у звереныша еще не выросли клыки, тявкать он уже умел. — Это ничего не значит, — настояла Марго, и жалобный голос ее сработал против нее самой. — Он хочет стать врачом, верно? — Эрих еще больше подался вперед. — Часто бывал у вас на работе, видел, что и как делается. Вы допускали его в смотровой зал во время операций, когда были на роли помощницы анестезиолога? Знаете, такое иногда встречается среди младшего медперсонала. Вы могли счесть, что мальчику будет полезно понаблюдать за настоящей операцией, а ваше положение или панибратские отношения с прочим персоналом позволили воплотить это в жизнь. — Герр Конти… Тиллих снова прикоснулся к нему, но вакуум вокруг стал еще плотнее. Эрих даже не слышал, что непозволительно повысил голос. Он еще не кричал, но натурально отчитывал Хаммер невесть за что. И то, что было разбужено качаниями, не давало ему остановиться. — Разве не он не так давно украл препараты с вашего места работы? — продолжил Эрих и словно издали ощутил, как начинает звенеть в ушах. Кажется, от собственного голоса. — Я могу даже сказать, кто вас и его выгородил. Могу сказать, что именно он украл. А еще могу сказать, что нашли в крови Тимоти Фриза! — Герр Конти! Тиллих схватил его за руку ровно в тот момент, когда Эрих обнаружил себя на шаг ближе к креслу Марго. Ее испуганное, побледневшее лицо было обращено в сторону, будто она боялась, что после слов он перейдет к действию и ударит. Он просто хотел сделать работу быстро. Просто хотел… Так было бы лучше, разве нет? Он отступил. Проморгался. Взглянул на Тиллиха, на его белесые брови, замершие в положении разведенного моста, на пораженные астигматизмом расширившиеся бледные глаза с слишком отчетливыми красными прожилками, на руку, вцепившуюся в ткань куртки. Он хотел найти осуждение или страх, но наткнулся только на… сочувствие? Может, и не на него. Может, это вообще было удивление. Эрих сел — так же порывисто, как и встал. Отбросил руку Тиллиха и жестом приказал ему тоже опуститься. Хотелось еще и толкнуть. Ударить. И желание это было куда сильнее, чем пристрелить, куда… опаснее. Эрих не наделял оружие агрессией, он воспринимал его как продолжение, как неотъемлемую часть работы. Но руки… он дрался только в школе — тогда, когда начал и закончил эксперимент со зверенышем. Это было его социализацией. Такой же, какой для Тиллиха — наркотики и клоунада. И, пожалуй, именно поэтому тот и понял, что за состояние охватило Эриха в ту минуту. Он заставил себя злиться. Но самое страшное — сделал то неосознанно. Сделал, потому что его науськали, когда и с кем стоит вытаскивать звереныша. Марго была слабее и не могла дать отпор. Марго стояла у него на пути. Стояла, потому что была матерью, защищающей своего ребенка. И защита эта была крепче, чем то, к чему привык Эрих на работе, крепче, чем нелепые попытки ублюдков оправдаться. Это испугало его. Он не стал бы врать — испугало. И черт, ему… ему хотелось, чтобы Тиллих спросил об этом. Чтобы они поговорили немного, чтобы он пошутил и в шутке этой сказал что-нибудь такое, что смогло бы его немного успокоить. И это тоже его пугало. Потому что Тиллих был последним, с кем Эрих вообще хотел разговаривать. По крайней мере, так было этим утром. Сейчас же, когда стрелка на часах едва минула двенадцать, Тиллих сделался единственным, кто мог хотя бы отчасти понять Эриха — в той же мистической форме, в которой и Эрих понимал его. Вакуум испарился. Толща исчезла. Эрих вновь обнаружил себя в гостиной, в той, что несколько минут назад заставила испытать его прилив жалости к перепуганной женщине. Он не должен был этого делать. Не должен был позволять себе думать, будто те правила вернулись. Он все еще был в хреновой дыре, ему не нужно было строить из себя невесть кого, чтобы влиться, понравиться. Но все же что-то было не так… Что-то чертовски глупое и… стыдное. Знакомое. Бывавшее с ним ранее. Кажется, Эрих знал причину, по которой вернул себя во времена, когда пытался выстроить привлекательный образ — в том смысле привлекательный, в каком понимают его подростки. И было так иронично, что именно эта причина его из образа и выдернула. Тиллих аккуратно пригладил ему ткань на предплечье; движение было совсем коротким, но не опасливым. Может, даже заботливым. По-родительски заботливым. После он поглядел на него — внимательно и мягко, как воспитатель на ребенка, ушибившего ногу на прогулке. И только после, убедившись, что Эрих пришел в себя и не собирается что-либо предпринимать, заговорил, обращаясь к Марго: — Фрау Хаммер, простите. Но он прав. Очень много вещей указывают на Хайни. Но если бы мы провели обыск сейчас, без лишнего шума… Может, так было бы лучше. Может, это смогло бы поставить крест на всех подозрениях в сторону вашего сына. Он ласково улыбнулся и медленно пересел поближе. Едва уловимо дергающиеся глаза его, чуть потемневшие и сделавшиеся наконец синими, а не бледно-голубыми, лучились сочувствием. Голос звучал тихо, на грани с шепотом, а манера речи напоминала поток букв на бумаге. Он говорил, и складывалось ощущение, будто ведешь пальцем по строчкам. Эрих на мгновение даже забыл, с чего он начал и к чему вел. — Я понимаю, вам не хочется верить в то, что это он, — продолжал Тиллих, и лицо Марго постепенно переставало напоминать погребальную маску. — Никакой матери бы не захотелось. И я тоже не хочу верить, что такой перспективный мальчик мог позволить себе… такое. Но вы ведь хотите помочь, да? Хотите, чтобы убийцу нашли? Теперь голос его стал тверже — совсем немного, словно на пульте прибавили лишь пару делений, чтобы лучше расслышать. И все же эффект это возымело. Марго кивнула и сама подалась вперед. Эрих же откинулся на спинку дивана. В невидимом пузыре, что образовался вокруг Тиллиха и Хаммер, ему не было места. После недавнего спектакля — уж точно. — Вы сочувствуете Фризам, — проговорил Тиллих с едва уловимым нажимом, и Марго снова кивнула. Он кивнул вслед за ней. — Искренне сочувствуете. Как один родитель другому. — Странный процесс этот повторился дважды. — Вы были сегодня на прощании, видели их, видели всех остальных. — И еще раз. — Вы тоже скорбите. — И еще. — Так… помогите следствию. Тем, чем можете. И если все же Хайни невиновен… пусть это будет проблеском радости в этом горе. Тиллих кивнул последний раз, улыбнулся и отпрянул. Пузырь лопнул. Эрих хмуро следил за тем, как проясняется лицо Марго, как ощущение транса постепенно покидает ее, как взгляд наконец становится осознанным. Он ждал, когда сможет макнуть Тиллиха мордой в ошибку — не столько всерьез, сколько в попытке отыграться за ту злость, в которую он заставил его погрузиться. Будто в этом была его вина… Он понимал многое, но это — вряд ли. Он видел результат, мог отследить, с чего это началось. Но истинная причина оставалась для него загадкой. И Эрих надеялся, что так будет и впредь. А еще надеялся, что сможет выкинуть это из головы и заняться работой. — Если пообещаете ничего там не ломать… — заговорила вдруг Марго, и Эрих с беззвучной и отнюдь не веселой усмешкой отметил, что спирали цепочки до красноты впились в ее указательный палец. — Разумеется, — тут же закивал Тиллих. — Мы постараемся сделать все аккуратно. Если ничего не найдем, может, Хайни вообще не заметит, что мы здесь были. Он снова улыбнулся, и в этот раз Марго ответила на его улыбку. Эрих молча поднялся вслед за ними и не влезал, пока Тиллиха провожали до заляпанных наклейками дверей комнаты. Марго тоже делала вид, будто его не существует, и только после, когда уходила, уже у самой лестницы бросила: — Вам стоило бы нанять побольше консультантов. Эрих только цыкнул. Вообще-то, он планировал не обращать внимания на эту реплику — он слышал и похуже. Но Тиллих зачем-то ляпнул: — Она расстроена. И испугана. Не воспринимайте всерьез. И после толкнул дверь, лишая Эриха возможности огрызнуться — снова не из необходимости, а в пику. Его бесила и та разница, что он нехотя подмечал — разница между Тиллихом и Паульзеном. Вернер был щенком, виляющим хвостиком, и был в этом исключительно искренен. Он бы тоже наверняка осадил Эриха в его злости (впрочем, напомнил себе тот, будь здесь Паульзен, этой злости и не было бы вовсе), но после, уговаривая Марго их пустить, не вел бы себя так. О нет, он бы разревелся с ней на пару — разревелся бы от чистого сердца, потому что смерть Тимоти тронула его так же, как и Хаммер, так же, как и всех прочих в городе. А Тиллих… Тиллих был котом — наглым и хитрым, точно знающим, когда и кому подставляться под поглаживания. Может, он говорил искренне, может, действительно сочувствовал так, как о том рассказывал, но его эта штука с кивками… Эрих не был дураком и понимал, что это было. В какой-то доле, в той, где он понимал, отчего разозлился, и в той, где уже не отрицал очевидного, он даже был восхищен этим действом. Тиллих позволил ему войти первым и еще немного помялся у порога, прежде чем на долгие минуты отрезать их от внешнего мира. Здесь, в погруженной в полумрак комнате, будто открывалась иная реальность — полная противоположность той, которую пыталась создать Марго. Неяркий светильник в форме модели солнечной системы под потолком разогнал тени по углам. Темные стены, заляпанные плакатами — научными и вполне подростковыми, — создавали ощущение удушливой клетки. Завалы одежды, книг и невесть чего еще занимали и так немногочисленное свободное пространство. Где-то валялись обертки из-под снеков, на кровати, в свертке двух потрепанных одеял, проглядывалась полупустая бутылка «Пепси». — У мальчика, кажется, депрессия, — пробормотал Тиллих, шевеля кончиками пальцев исписанные химическими формулами бумажные комья, горкой лежащие в мусорной корзине. — Всегда знал, что упорная учеба приводит к такому. — Думаете, у тех, кто учится на четверки, депрессий не бывает? — хмыкнул Эрих, цепким взглядом пробегаясь по забитому книжному шкафу в нише. — Вы путаете холодное с мягким. Я не об этом. Я тоже не получал ничего выше тройки, но лет эдак с десяти мечтаю всадить себе пулю в голову. — Тиллих усмехнулся. — Но вряд ли мое состояние порождено учебой. У Хайни же очевидно именно это. — Может, ему нравится учиться. — Серьезно? — Он поймал его взгляд и закатил глаза. — Бросьте, он воспринимает учебу как инструмент — единственный из возможных, который может помочь ему достичь вожделенного. А вожделеет он деньги. Элитную жизнь. Разумеется, я не знаю его и не могу судить в полной мере, но… По тому, что я прочел и увидел на его страницах, у меня сложилось впечатление, что он убедил себя, будто одна деталь, в его случае богатство, решит все проблемы. Такое часто бывает у людей в похожих ментальных состояниях. Думаете, почему так популярны пластические операции? Люди уверены, что, изменив нос или подбородок, они станут счастливыми. «Спасение» всегда разное, но причина одна. — И что, по-вашему, будет, если такой человек достигнет желаемого? — Ничего, — просто ответил Тиллих. — В этом и ужас. С прямым или кривым носом, с деньгами или без… ты все еще тот, кем был. И мир вокруг такой же. И вот ты стоишь посреди этого пепелища, как и раньше, и думаешь — а в чем, собственно, был смысл?.. Голос его стал тише. Взгляд потерял цель. Лицо стало совсем белым, на лоб упала бесцветная прядь, прикрывая заблестевшие глаза. В этот раз Эрих ничего не ощутил — Тиллих будто отключился, разрядился, как цирковой робот с заводным ключом, и возникшая без спроса связь с ним была потеряна. Это длилось едва ли две секунды. В следующее же мгновение Тиллих встрепенулся и затараторил: — Простите. Это дурацкая позиция. Звучит так, будто я думаю, что не надо ни к чему стремиться, что нужно продолжать гнить в болоте и ненавидеть себя. Цели — это прекрасно. Но человека меняют не они, а путь к ним. Может, в процессе Хайни бы понял, что не только в материальном счастье. Эрих напрягся. Ему хотелось почувствовать то, что он отыскал в себе сегодня — то странное знание о желаниях Тиллиха. Но нет. В этот раз тот не хотел, чтобы его спрашивали. Он будто и вовсе сделал вид, что ничего не было. И это злило. Потому что раньше Эрих желаниями его давил порывы сочувствия — он уверял себя, что Тиллих просто хочет внимания, раз так очевидно намекает на свои проблемы. Но теперь он их игнорировал, и Эрих прекрасно понимал, что там, за этой паузой, кроется нечто настолько травмирующее, что не перекроет никакая клоунада. А он, черт возьми, все же не был бездушной машиной. И сочувствие в нем в этот раз глушить было нечем. — Знаете, я думаю, это не его вина, — сказал Тиллих. — Не с Тимоти. С тем, что к этому привело. Мир убедил Хайни, что все крутится вокруг денег. — Так и есть. — Эрих чуть улыбнулся и нехотя продолжил: — Вопрос в том, способен ли человек найти что-то, что будет дороже лично ему. Вообще-то, пора было завязывать с этими душещипательными разглагольствованиями и приступать наконец к нормальному обыску. Но Эрих продолжал стоять посреди комнаты и глядеть в по-прежнему бледное лицо с поджатыми губами. Тиллих все еще не хотел, чтобы его спрашивали. Вместо этого он говорил сам: — У него отличная мать. Я даже немного… немного злюсь, что он так с ней поступил. — Злитесь? — удивленно усмехнулся Эрих. — Я бы многое отдал, чтобы поменяться с ним местами. Тиллих коротко, будто бы печально улыбнулся и снова сунулся к мусорному ведру. Эрих молча глядел на его подрагивающую тень на стене. Он вспомнил, что говорил ему Тиллих в школе. И мысли почти ринулись в нужном направлении, там, где поджидал его новый шквал противного сочувствия, но Эрих вовремя себя одернул. Ему предстоит общаться с Тиллихом еще один день, а после можно будет забыть обо всех этих пугающих ощущениях. — Как думаете, зачем ему выбрасывать вполне себе верные решения? — спросил Тиллих, распрямив один из клочков. — Откуда вам знать, что они верные? — фыркнул Эрих и подошел поближе, склоняясь над неясными загогулинами. Вокруг снова приятно запахло фруктами. — То, что я не учился на единицы, не значит, что я глуп. — Тиллих вынул еще несколько бумажек. — Тут тоже все… да. Но вот тут он забыл число. В принципе, не критично. Эрих с умным видом кивнул, хотя в самом деле абсолютно не понял, на что такое указывал Тиллих. Чтобы не раздражаться, он убедил себя, что тот тоже несколько преувеличил свои познания. — Боже, пусть там будет не дубовый носок, — вздохнул Тиллих в потолок и принялся откидывать на стол один клочок за другим. А после, когда немое недоумение Эриха стало приносить ему дискомфорт, многозначительно протянул: — Вы серьезно никогда?.. У вас была счастливая жизнь. Наверное, еще и маслом пользовались, а не плевали в руку. Он тихо рассмеялся и выкинул из корзины последний комок. Эрих почувствовал, как неприятно рдеют щеки. И отнюдь не из-за шутки. И не из-за темы. Из-за того, что мозг его так коварно подсунул две разнящиеся картинки. Он постарался сфокусироваться на бумаге. Еще секунду глядел на комья, а после заметил то, к чему так пробивался Тиллих. Ровным слоем по дну корзины были разбросаны чуть сероватые, чуть желтоватые и чуть голубоватые обрезки — слишком знакомые, чтобы не узнать их тут же. Это были газеты — местное издательство, аугсбургское и баварское. Эрих потянул самый крупный лист, полукругом прикрывающий матовую стенку, и фыркнул — одновременно победно и от отвращения. В коротенькой статье о недавно высаженных у озера деревьев не хватало доброй части букв. С остальными ошметками ситуация была не лучше. — Фризы ведь так и не получили письмо? — тихо спросил Тиллих, отсутствующим взглядом уставившись на пестрящую красками фотографию лесной тропы. Эрих смолчал, но в молчании этом ответ отыскать было не трудно. Он отошел, так и оставив ведро на столе, и полностью сосредоточился на комнате. В тот момент все звуки для него умолкли. Не осталось ни его самого, ни Тиллиха. Только легкий фруктовый шлейф в воздухе мешал воссоздавшемуся в его голове вакууму. Это состояние не было чем-то из разряда мистических способностей детективов из американских фильмов, не было подобием компьютерных игр, когда вся местность прочерчивается рентгеном. Нет. И все же Эрих не смог бы объяснить, чем именно он считал этот свой метод — скорее вымученный, чем врожденный. Он пользовался им редко и был почти удивлен, что до сих пор не разучился насильно погружать себя в поиски хрен пойми чего хрен пойми где. Пожалуй, причиной такой удачи была конечность человеческой фантазии — куда ребенок, ограниченный небольшой комнатой, мог запрятать то, что хотел скрыть ото всех на свете. Ребенок, забросавший один мусор другим. Ребенок, не способный выбросить бутылку с выдохшейся газировкой. Ребенок, страдающий депрессией. Эрих склонился над третьей кучей из одежды и мусора. В первой он отыскал потрепанные документы и какой-то кулон. Во второй — побуревший от разводов чайный стакан. Третья куча был последней и располагалась аккурат у кровати, вполовину прикрытая углом размотавшегося по всей постели свертка. Эрих аккуратно откинул край одеяла и поддел рукав застиранного свитера, зашелестевшего упаковкой некогда расплавленной и снова затвердевшей шоколадки. За свитером лежали вылинявшие джинсы, с которых при первом же прикосновении отвалилась пуговица. Со стуком та покатилась дальше, под кровать, и Эрих интуитивно сунул руку следом, будто после собирался пришить ее на место. Он прижал пуговицу ладонью и еще мгновение сидел, замерев, с перекосившимся от отвращения лицом. Верхняя фаланга среднего пальца его уперлась в то, чего так опасался Тиллих. Сквозь искусственную тишину иглой проник звук хрустящей ткани. Эрих бы с радостью отдернул руку, если бы не то, что оказалось под основанием ладони. Это было не дерево, не полы, не ковер. Нечто сухое и неприятно неровное, бумажное. Эрих осторожно убрал палец от носка и поддел ногтем пришпиленный к полу лист. Раздался треск, и Эрих было подумал, что из-за неаккуратности порвал бумагу, но… Но вот лист показался на свет, а никаких увечий на нем обнаружено не было. Только объемное темно-рыжее пятно в углу намекало, на что лист был приклеен к дереву. Первые несколько секунд Эрих не смог сфокусировать взгляда на пляшущих по бумаге буквах. Они все никак не связывались в слова, разбегались, сливались с фоном. Маленькая хрупкая надежда на то, что вся эта беготня с Хаммером — не более чем ложный след, способ лихо закрутить интригу, с грохотом разрушилась. Жизнь все еще не была сериалом, напомнил себе Эрих. И книгой она тоже не была. Тут не будет внезапного поворота, объясняющего странность мальчика самым невинным способом. Тут не будет злого Альтер-эго, которое унесут воробьи. Хаммер и его дружок похитили Тимоти Фриза, потому что надеялись, что смогут получить за него деньги и заполнить ими пустоты в своих жизнях. А когда Тимоти Фриз умер — умер по блядской случайности, из-за их сраной подростковой глупости, — они предпочли сделать вид, будто ничего не было. И это было именно тем, о чем думал Эрих с самого начала. Но не было тем, на что он надеялся сейчас. Он глядел на так и не отправленное требование о выкупе еще мгновение, а после вытянул из кармана телефон. Теперь ему нужен был ордер. Нужен был выводок из участка с их стерильными пакетами и айтишниками, взламывающими переписки на ноутбуках. А еще нужен был Паульзен, чтобы через его ярость на малолетних преступников отпустить все, что билось об искусственную стену безразличия. Он позвонил и в участок, и Вернеру. Первым сухо изложил факты и попросил отправить парней из «вспомогательной». Второму наказал выловить Ганса Браухича и допросить его, брал ли Герман или его дружки какие-либо материалы из магазина. Рассказывать ничего не стал. Решил, что сделает это позже. А потом вернулся в комнату и только после вспомнил, зачем. Там, на углу кровати, в тени ниши сидел осунувшийся Тиллих. И раскрытая книга в его руках лучилась выделителем — почти таким же, каким пользовался Паульзен. Эрих издали прочел уже знакомые абзацы, обильно подчеркнутые дрожащей юношеской рукой, и замер посреди комнаты, как деревянный истукан. Он не знал, что ему следует делать. Утром он бы, пожалуй, просто одернул Тиллиха и приказал ему выметаться, пока не приехала настоящая полиция, но сейчас… Черт, может, он и не был таким уж раздражающим придурком. То есть, нет, он определенно был и придурком, и раздражающим, но теперь Эрих находил в этом нечто… обаятельное, что ли. Или не совсем. Или он лгал себе, что не совсем. Или он запутался. Да, скорее всего он запутался. — Это не ваша вина, — зачем-то ляпнул он, и стена безразличия опасно пошатнулась. — Не будь вашей книги, они бы нашли иной путь сделать это же. — Я знаю, как работают триггеры, герр Конти, — огрызнулся Тиллих, не поднимая на него глаз. — Они могли выбрать другого писателя. Но так уж вышло, что выбрали меня. Его нижняя губа исчезла с лица и через мгновение появилась уже с каплями крови. Эрих мысленно отвесил ему оплеуху. Вообще-то, его полагалось поблагодарить — хотя бы из социальной вежливости. Но Тиллих выглядел так, будто одно присутствие Эриха приводит его в бешенство. Он сидел так, недвижимо, будто окаменевшая волна ярости, еще немного, а следом вдруг с силой отбросил книгу в стену и в воздух воскликнул: — Нахуй это все! Далее вскочил и буквально вылетел из комнаты, оставив после себя лишь запах фруктов и звон в ушах.