О любви и прочих неприятностях

С его смещенной костяшкой травматолог разобрался в считанные минуты, и вскоре о произошедшем напоминали лишь бинт, боль при сгибании пальцев и желто-зеленое пятно, расползшееся от переносицы до уголка глаза. Тиллих решил сумничать и отметил, что походит оно на какую-то из картин Ван Гога. Эрих предпочел довольствоваться определением «синяк». Он немного задержался в больнице — настойчиво увещевал приглушить невероятно яркий свет, чтобы настрадавшиеся глаза Тиллиха болели поменьше. Тот показательно отнекивался, и без того окруженный повышенным вниманием медсестер, но в конце благодарно кивнул и даже вроде как смущенно улыбнулся, когда Эрих притащил ему воду и шоколад из автомата — чтобы восстановил силы. На этом Тиллиха пришлось оставить. Ему предстояли обследование на сотрясение и пытка назойливым воркованием барышень. Эрих, в полной мере выплеснув взявшуюся из ниоткуда потребность в заботе, со спокойной душой поехал в участок. Ему нужно было успеть оформить Тиллиха в дело раньше, чем кому-либо из побывавших у Марго придет в голову проверить, какого такого консультанта избил комиссар. Еще в коридоре Эрих услышал разглагольствования со стороны столов. Пришлось одолжить бланк с ручкой у отсутствующего секретаря и заполнять бумаги в допросной, чтобы избежать всех этих придурков. Да, Эрих привык и к их взглядам, и к их шепоткам, но внимание, неизбежные вопросы… Черт, за сегодня он уже дважды переключился в режим берсеркера и не сомневался, что запросто переключится в третий, если кто-то шибко умный решит насесть на уши с идиотскими расспросами. Впрочем, шибко умный оказался Паульзен. Эрих столкнулся с ним у выхода из допросной. Видно, тот шел проверить ее состояние перед грядущим. Они с несколько секунд глядели друг на друга — Паульзен выжидательно, Эрих со скепсисом. А потом тишина была ожидаемо нарушена. — Что произошло у дома Хаммеров? — чуть ли не с обидой спросил Паульзен и выхватил лист из рук Эриха быстрее, чем тот успел огрызнуться. — Марго сказала, с тобой был консультант. Ты позволил этому… этому… этому влезать в дело? А потом что? Передумал и избил? Он как собачонка бочком посеменил за Эрихом в сторону кофейного автомата и все продолжал набрасывать версии, неизменно начинающиеся с гнусного предательства. Эрих грустно смотрел на льющуюся в стаканчик дрянь. Он вспомнил, что сегодня, вообще-то, его выходной и что он планировал посмотреть повтор вчерашнего матча днем. Сейчас уже, наверное, крутят второй тайм. Интересно, Мюллер забил?.. — Что с Браухичем? — сухо спросил Эрих поперек негодования Паульзена и аккуратно снял с поддона горячий стаканчик. — Серьезно? — всплеснул руками Паульзен. Зарождающаяся злость в его заплаканных глазах смотрелась забавно. — Ты просто… — Да. — Эрих чуть улыбнулся, но быстро подавил в себе это злорадство. — И раз уж ты взял бумаги — отнеси их сам. Я подожду здесь. А потом ты мне расскажешь, что там с Браухичем. И без дурацких вопросов про Тиллиха. Он неопределенно махнул рукой, сел на недлинную лавку у заляпанной плакатами информационной доски и стал смотреть в стену. Паульзен в раздражении потоптался на месте, но перечить старшему по званию был не в силах, а потому мгновение спустя уже исчез из коридора. Снова воцарилось спокойствие, нарушаемое лишь отголосками сплетен. Эрих скорчился от коснувшейся языка горечи. Кофе все еще был дрянью. Дерьмо. Нашлось бы уже хоть что-то хорошее в этом сраном участке. Но глоток помог прийти в себя. Эрих вспомнил, кто он такой, где находится, кто его окружает. За те немногочисленные часы, что он провел с Тиллихом, об этом успело… забыться. Да, слово было подходящим, пусть и вызывало неприятные ассоциации. Эрих вдруг почувствовал себя на месте отца. Порою, когда он по три раза за день забывал, кто хозяйничает в его доме, раздраженного Эриха так и подмывало навесить ему на уши лапши, что он сантехник, вызванный чинить кран, или настоящий владелец дома, к которому вломился какой-то старик, или бургомистр, пришедший лично вручить награду за какие-то там заслуги. Разумеется, он так не делал. Хотя считал, что в издевке этой был бы хоть и крохотный, но все же положительный аспект — россказнями он мог показать отцу реальность, в которой тот никогда не бывал. И сейчас, сидя с дрянным кофе в крысиной норе, Эрих думал, что неплохо было бы все забыть и снова поверить заявившемуся на порог вампиру, что они — камрады по борьбе с преступностью, упертый, но добросердечный коп и взбалмошный писатель. Все еще как в том дурацком сериале, который он в самом деле посмотрел от начала до конца. Реальность ему не нравилась. В смысле, она и раньше не вызывала у него восторгов, но сравнивать было не с чем. Разве что Германом, но Эрих, пусть уважал его профессиональный талант, прекрасно помнил, каким он был человеком, и в этом смысле та реальность была даже хуже нынешней. В этой Германом был сам Эрих. Осознание этого было неприятным, пусть и лежало на поверхности. А рядом с ним отыскивалось и другое — характер Германа не казался таким уж и скверным на фоне мало эмоционального Эриха, но вот уже его характер выглядел издевкой над подвижным в чувствах Паульзеном. Думать об этом было странно. Они работали вместе так много, что казалось, будто так было и будет всегда. А теперь какая-то бледная моль заставила Эриха усомниться если не в службе, то в выборе напарника. Пожалуй, ему следовало поступить так же, как и Герман когда-то — выбрать самого отстраненного. Но никто в участке не подходил под этот параметр. А вне участка… Что ж, Тиллих тоже не подходил. Но даже с учетом драки, острого языка и дурацкого вида он казался Эриху более выигрышной кандидатурой. Это все равно были пустые мысли. У Тиллиха не было должного образования, чтобы его взяли в криминальный отдел. Конечно, он был молод, и все еще было впереди, но даже на роль патрульного, думалось, ему не позволило бы заступить здоровье — и психическое в том числе. Так что Эрих убедил себя, что все его размышления порождены лишь новизной. Привыкни он к Тиллиху так же, как к Паульзену, таких мыслей бы не возникало. А если и нет, то оно уже и не важно — дело практически закрыто, а у него нет оснований, чтобы брать Яспера консультантом во второй раз. Эрих снова сморщился, как от кофе. Имя Тиллиха резануло слух даже в голове. За эти сутки он так привык звать его по фамилии, что совершенно забыл, что перед ней полагается еще что-то. И все же… Когда первичная неприязнь, порожденная свойственным каждому человеку отторжением к новому, спала, ему подумалось, что имя это звучит не так уж и плохо. И это тоже, пусть и в малой степени, отличало Тиллиха от Паульзена — имя Вернера Эрих уговорил себя произносить только в личном общении, поскольку считал его… неприятным. Были ли на то причины? Нет. Иногда что-то не нравится, потому что не нравится. Вот и все. Нравилось ли ему имя Яспера? Ну, немного. Может, когда сойдет синяк и перестанет болеть рука, оно станет нравится ему чуть больше. Но Эрих не мог обещать. Он выбрасывал стаканчик в урну, когда Паульзен снова объявился в коридоре. Вид его сделался чуть более взъерошенным, хотя боевое задание, данное Эрихом, то вряд ли подразумевало. — На ящике нашли отпечаток, — уведомил Паульзен почти радостно. — Сейчас будут сравнивать с теми, что мы взяли в доме Хаммеров. Эрих хотел было пошутить, не перепутали ли они его с теми, что наляпал Яспер, но передумал — пока Паульзен не касался темы с ним, не стоило и напоминать. Впрочем, было и то, о чем напомнить все же надо было. — Что с Браухичем? — повторил Эрих, и Паульзен тут же сник. — Его сын недавно брал доски на «школьный проект», — пробормотал он. — Много досок. А еще раньше он некоторое время ходил на плотницкие курсы или вроде того — что-то при школе, надо спросить герра Зольдена. В короткой непрошенной вспышке фантазии представилось, как ликует Тиллих. Эрих убедил себя, что картинка противная. Он бы и сам догадался — версия лежала на поверхности. Ничего особенного писака не сделал. — Ганс спрашивал, для чего ты интересуешься? — Да. Я не успел ответить — позвонили парни, сказали, чтобы я еще раз уточнил у тебя насчет вызова группы к Хаммерам. — Паульзен скрипнул зубами. — И тут вдруг оказалось, что я и сам не в курсе. Ты же сказал… — Я не хотел с тобой ехать, — прервал Эрих, не желая выслушивать новую порцию глупых вопросов. — Ты бы ныл. Слова были правдивыми, но жестокими. Паульзен осекся и отступил на полшага, будто его хлестнули по лицу. Дело было не только том, кем его счел Эрих. Дело было еще и в том, что он предпочел Тиллиха. Эрих и сам пожалел, что ответил. Надо было снова отмолчаться. Липкое ощущение собственной мерзости разлилось по спине. Он вел себя как Герман. Черт. Но Паульзен не был молодой копией его, он не мог пропустить это мимо ушей. Огрызаться он тоже не мог. И Эрих видел, с какой обидой он вынужден проглотить это оскорбление. Лучше бы с ним до сих пор был Яспер — он бы куснул его в ответ или даже пошутил, и о ситуации забылось. Ну, в худшем случае они бы еще раз подрались. — Что-нибудь еще произошло, пока я прохлаждался в больнице? — стараясь придать голосу веселости, поинтересовался Эрих и приподнял забинтованную руку. Паульзен медлительно кивнул. — Браухич здесь. Младший, я имею в виду, Герман. Его должны вот-вот привести в допросную. Сейчас берут отпечатки. — Он помолчал. — Глупо вышло, на самом деле. Отец разрешил ему не идти в школу сегодня, он гулял по городу. Мы встретили его у участка, когда… — Что насчет Хайни? — оборвал Эрих. Слушать подробный пересказ ему не так уж и хотелось. — В школу поехали несколько патрульных. Его снимут с уроков, привезут сюда. К тому времени мы уже будем знать, его или не его отпечатки на ящике. С учетом записки это не так уж и существенно, но все же. Паульзен, ухватившись за ремень, перекатился с пятки на носок. Ему все еще было обидно. По-хорошему стоило это обсудить, но Эрих счел, что время неподходящее. Впрочем, любое другое время он бы тоже таким счел. Неловкая тишина в коридоре была нарушена далеким шумом шагов. Паульзен насторожился. Эрих моментально понял, кого ведут и куда. К тому моменту, когда он развернулся, за углом уже очутился патрульный, ведущий под локоть младшего Браухича. Вид у того был не ахти — словно у щенка, испуганного громкими фейерверками. Эрих тихо хмыкнул. В самом деле хорошо, что первым они будут допрашивать именно его. Обычно с этим дело шло быстро — особенности местного контингента и самих преступлений. Да и устоявшиеся роли хорошо работали. Сегодня, правда, Эрих сомневался, что будет придерживать амплуа плохого полицейского — у него не осталось сил ни тявкать, ни рычать. Да и каждый раз, думая повысить голос, он вспоминал о вжавшейся в кресло Марго. Эрих на автопилоте уселся за стол и едва не попросил копошащегося с записью Паульзена сделать свет потише. Браухич, схватившись руками за сидушку стула, пустым взглядом уставился в поблескивающий металл. Бледен он был почти так же, как Тиллих. И все же кожа его не была такой мраморной, подумалось Эриху где-то на задворках. Браухичу не стали надевать наручники. Может, из уважения к его отцу, может, потому что прекрасно понимали — тщедушный мальчишка ничего не сможет сделать. Эриху думалось, что зря они так решили. Не потому, что он опасался отчаянных действий. Нет. Просто так, трясущийся и зажатый, Браухич выглядел как жертва, а не как преступник. И это могло смутить. — Хочешь пить? — тихо осведомился Эрих, заметив, как часто Браухич облизывает искусанные губы. Он замотал головой, но следом характерно сглотнул. Едва вошедшему Паульзену пришлось тратить еще минуту, чтобы принести стакан от кулера. Эрих несколько раз пролистал папку по делу. Многочисленные фотографии из морга и леса встрепенулись, как веер. Паульзен, бросивший в его сторону короткий взгляд, слезливо поморщился. Браухич продолжал разглядывать стол. — Тебе уже предъявили обвинения, Герман? — спросил Эрих по-прежнему негромко, но Браухич все равно вздрогнул, как от хлопка. — Патрульный Моро сказал, что это из-за Фриза, — за него ответил Паульзен, и мальчик только кивнул. Эрих недовольно поджал губу. Паульзен звучал на удивление мягко для человека, выдавившего из себя всю жидкость утром в ратуше. Еще большее неудовлетворение вызывало то, что он прекрасно понимал, что Браухич виновен. С очевидно непричастным Тиллихом он так не церемонился. Нужно было с чего-то начать. Сначала в голове металась одна лишь пустота — плотный дым, пеленой закрывший все остальное. Эрих знал, что где-то там, за ним, есть очень важное, но за ненужностью забытое знание. За все годы в академии он особенно восхитился лекцией о техниках допроса — настолько, что с первого раза вызубрил самые используемые. И теперь до них оставалось только добраться. Он еще раз пролистал папку. Паульзен нервно тарабанил пальцами по ноге, чтобы не создавать лишнего шума на пленке. Та, с Яспером, оказалась бесполезной, но эту так или иначе покажут судье, и стоит хотя бы сделать вид, что они не типичные провинциальные полицейские. Позитивная конфронтация. Набор умных слов всплыл в голове столь же стремительно, сколь и исчез. Эриху показалось, что звучал он голосом Тиллиха — с такой же интонацией он говорил о Ван Гоге. Как бы то ни было, среди тумана появился огрызок тропинки. И Эриху пришлось ставить на него ногу. — Герман, скажу честно: улик предостаточно, — заговорил он и сам удивился, сколь мягко звучал его голос. — Мы в курсе, что произошло. Даже знаем, с чего все началось. Меня интересует другое: как ты в это влез? Ты ведь из приличной семьи. Твой отец явно не бедствует. У тебя нет того мотива, который есть у Хаммера. Он даже выдавил из себя улыбку, но Браухич ее так и не увидел. Блики металла по-прежнему интересовали его больше. И все же эффект слова имели — он сильнее сгорбился, и плечи его ближе накренились к столу. — Он заставил тебя? Не думаю, что он угрожал, но… манипулировал, может? Браухич едва заметно мотнул головой и ненадолго зажмурился. Эрих считал это как желание закрыть уши — то, чего он сделать не мог, чтобы не быть поднятым на смех. — То есть, ты согласился просто так? — Браухич опять мотнул головой. — Но ведь есть причина. Я не обвиняю тебя, особенно если твое согласие с его планом пришло из-за… чувств… — Нет, — резко прервал подросток, вскинув голову. Взгляд его впервые обрел ясность и стал недоуменно-обиженным, будто предположение Эриха было оскорблением. — Я не только об этом роде чувств, Герман, — осторожно уточнил он. — Не только о влюбленности парня в парня. Знаешь, в юности имеет место быть восхищение — столь глубокое, что его можно перепутать с любовью. Хорошим знаком было то, что Браухич не отвернулся обратно. Плохим было то, что он нахмурился. Стоило выражаться яснее. И снова в голове Эриха зазвучал голос Яспера. Только иной, не заумный, а пренебрежительно-насмешливый. «Пытаюсь делать понятные отсылки» сказал он ему в школе. И в этом действительно был смысл. — Ну, знаешь, как было у… Дамблдора с Грин-де-Вальдом, — поразмыслив, произнес Эрих, чувствуя себя последним кретином. Паульзен удивленно вскинул брови и многозначительно обернулся на него. И все же лицо Браухича прояснилось. На нем даже, кажется, появилось нечто вроде… понимания. Эрих вздохнул и сделал новый шаг по тропинке. — Хайни умный парень, способный, авторитет в глазах Зольдена. Отличная учеба, уважение директора… Думаю, каждого с детства убеждали, что к этому стоит стремиться. Меня вот да. Тебя, вероятно, тоже. Браухич осторожно кивнул. Эрих кивнул следом. Картинку с Марго и Тиллихом он постарался отогнать прочь. — Хайни отстраненный, — продолжал он, — и это способно создать ореол недоступности. А ты вдруг прошиб этот купол, оказался в кругу. В очень узком кругу. Мог поддаться влиянию. Не обязательно злодейскому. Я не говорю, что Хайни уговаривал тебя на ужасные вещи. Но он мог жаловаться. — Он повторил маневр с кивками. — И ты подумал, что хочешь заглушить боль друга хоть чем-то. Он снова обменялся с Браухичем кивками, а после показательно отстранился, откинувшись на спинку стула, и нарочито холодно спросил: — Ты начал мастерить ящик до или после плана? Я спрашиваю тебя напрямую, так как прекрасно знаю, что именно ты сделал ящик. Из материалов из магазина твоего отца. — В этот раз он кивнул один. — Так что, Герман, это было до или после плана? У Браухича дрогнули губы. Где-то там, на подсознательном уровне, его обидела такая перемена в поведении Эриха. Он почти пошел за ним в тот выдуманный сладкий мир, где копы дружелюбны и приветливы. А потом получил снег за шиворот. И если Эрих правильно понимал природу его взаимодействий с Хаммером, то Браухич должен был хотя бы попытаться вернуть былое расположение. — Н-не знаю, — заикаясь, произнес он, уложил локоть на стол и стал теребить закатанный рукав клетчатой рубашки. — Я не знал ни о каком плане. Хайни просто сказал о книге, которую прочел. О ящике. Сказал, его заинтересовало это, как ученого, — ну, выдумал тот автор или нет. Я предложил ему сделать нечто похожее. Думал, это его отвлечет. Яспер пришел бы в ярость, подумал Эрих, выдавливая из себя понимающую улыбку. Он кивнул, и Браухич кивнул следом. Дружеские отношения были восстановлены. — И это не отвлекло? — уточнил Паульзен, выкроив наконец паузу. Эриху нравилось думать, что он молчал, потому что настолько удивился его говорливости, а не потому, что так было положено по званию. — На время, — кивнул Браухич и поглядел на Эриха, желая убедиться, что он повторил. — Он был очень рад, когда я предложил помочь. Даже пытался что-то сам делать, хоть и скверно. С молотком он не в ладах. — Он чуть улыбнулся воспоминаниям, но тут же сник. — Но потом… Он стал еще задумчивее. Однажды попробовал засунуть в ящик моего кота. Я думал, это вроде шутки, ну, как у Шредингера. Хайни хотел посмотреть, как долго кот там просидит. А потом очень разозлился, когда я вытащил его, чтобы покормить. — Но потом он сказал тебе о плане, да? — настойчиво спросил Эрих и куда мягче уточнил: — И ты согласился — не из злых побуждений, из исключительно светлых. Ты согласился участвовать в похищении Тимоти Фриза, чтобы помочь другу. Да и… что в этом было такого. Вы ведь не собирались его убивать. Мальчик бы максимум напугался. В книге, которой впечатлялся Хайни, так и было, да? Ты наверняка даже не думал, что все выльется в это? Он снова и снова повторял тот трюк Тиллиха с кивками. Но тут же отстранился: — Или предполагал, что мальчик запаникует и задохнется? — Нет! — Браухич едва не подскочил. — Вентиляция должна была… — Я понимаю, — прервал Эрих, и это было сродни тушению фитиля бомбы у самого основания. — Вы не рассчитали. Совсем немного. Думали, что кислорода будет достаточно. Вы даже положили одеяла и закуски для Тимоти. Вы о нем позаботились. Вы не хотели его убивать. Или сделали вид, что не хотите. Голос его снова скатился по уже знакомой горке. Взвинченный Браухич едва успел завершить кивок, прежде чем взбаламутился и стукнул кулаком по столу — от безысходности, а не от злости. — Что? Нет! Я предложил Хайни положить еду на случай, если мы… если все затянется. Я не думал… — Конечно, — подняв ладонь, остановил Эрих. — Я не удивлен, что инициатива исходила от тебя. Ты ведь не психопат. А как собирался поступить Хайни? Просто запереть Тимоти в ящике и уйти? Теперь Браухичу полагалось попытаться оправдать друга. И с этим вышло туже, чем с остальным. Он долго молчал, вернувшись к изучению стола, и у Эриха сложилось впечатление, что земля на тропинке превратилась в зыбучие пески. — Он был уверен, что Фризы быстро найдут деньги, — тихо заговорил Браухич, когда тишина раздавила последние нервные клетки. Голос его звучал теперь чуть сипло. — Они такие богатые, говорил он, купили такой здоровенный дом. Парень бы не успел проголодаться. Но я подумал, что он замерзнет. Притащил одеяло. Я не… Он не должен был… — Но он умер, — грубо поправил Эрих и немного постучал указательным пальцем о стол. Горки утомили уже его самого, что там говорить о Браухиче. — Ты его убил. Ты и Хайни. Ты в буквальном смысле смастерил могилу. Представь, что чувствуют его родители сейчас. Знаешь, даже не так. Оставим Фризов, они и так много натерпелись. Что будет с твоим отцом, Герман? Ты его единственный сын, его гордость. А теперь… — Я не хотел! — В этот раз Браухич и впрямь подскочил и, уперевшись ладонями в стол, как можно ближе склонился к Эриху. Тот заставил себя не шевелиться. — Я думал, что все будет в порядке. Мы просто получим деньги, Хайни успокоится и… и все будет в порядке! Он осел, предплечьем вытер нос и принялся массировать блестящие от подступающих слез глаза. Не за горами был нервный срыв. И Эриху стоило поторопиться, чтобы успеть достигнуть желаемого до него. — Я не верю, — сказал он, и Браухич в отчаянии всплеснул руками. Ему казалось, что он потерял союзника. — Случай с котом должен был тебя насторожить. Да и ящик… безумная идея. Но ты пошел на поводу. Так скажи мне: почему так получилось? — Но вы же сами… Он всхлипнул, метнул на него полный бессильной ярости взгляд и осекся. Голос Эриха звучал жестко, но в лице его все еще читалось былое понимание. Браухичу стоило лишь воззвать к нему, чтобы ему снова кивали и улыбались. Чтобы все снова было в порядке. — Я сделал это, чтобы Хайни стало лучше. Он… вы не понимаете. У него проблемы. Здесь. — Он вновь всхлипнул и постучал по виску. — Но он нормальный парень! Отличный! Очень умный и… Я думал, это баловство, когда он сказал про ящик. Я просто хотел ему помочь. Думал, что если пообещаю, то он просто успокоится. Даже ходил с ним в лес, якобы выбирать место. Притащил газет, чтобы он склеил эту свою хрень. Это было как игра! Как раньше, знаете, как старики развлекались, когда интернета не было. Просто игра… Он начал задыхаться и замолк. Взгляд его расфокусировался. По щеке поползла первая слеза. Эрих впервые за все время опустил глаза. Несколько мышц в его лице дрогнули. Браухича нельзя было жалеть и на миг, но он не смог себя одернуть. — А… а потом Хайни принес то лекарство из больницы, — справившись с подступающим срывом, продолжил Браухич, — сказал, что после одного укола человек отключается на несколько минут. Это меня напугало. Я даже подумал, что он собирается вколоть его мне, но он вдруг… стал рассказывать про Фризов. Они тогда только переехали, вечно таскались с грузчиками, дверь нараспашку и все такое. Со стороны озера проглядывалась мебель, техника, и Хайни часто туда таскался со мной, говорил, что неплохо было бы стащить что-нибудь из дома, говорил, что разбирается в их системе сигнализации — мол, она плевая. Я надеялся, что он бросил ту затею с ящиком, а потом… потом он сказал, что пацан Фризов часто ходит к кому-то через лес в ту часть города, сказал, что знает дни и время. Это было жутко. — Он обхватил себя за плечи и стал чуть раскачиваться, будто младенец на руках матери. Речь его превратилась в быстрое бормотание: — Я сказал ему прекратить. Но он схватил меня за шею и стал спрашивать, правда ли мы друзья. Я испугался. Сначала. Он не сделал ничего, но начал плакать. Вы не… не понимаете. Он хороший человек, правда! Ему просто надо было заняться башкой. Браухич перешел на визгливый крик и явно больно стукнул обе ладони тыльными сторонами о стол. Слезы его теперь походили на водопад. Паульзен снова поморщился и отвернулся, не в силах больше выносить это зрелище. — Я не… Я не… — Браухич с трудом набрал воздуха в легкие и с надеждой поглядел на Эриха. — Это была просто затея! Мы не собирались… Мы отошли всего на десять минут, потом я запаниковал и уговорил его вернуться, но… Мальчик не дышал. Он просто лежал там и не дышал. Я не хотел… Я не… Хайни приказал мне заткнуться и идти домой. — Он весь заклокотал от разрывающих его рыданий, закрыл лицо дрожащими ладонями, а когда они соскочили из-за влаги, то впился ногтями в кожу головы. — Сказал, что нас посадят, если кто-нибудь узнает. Он обещал все исправить. Я не знаю… Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Эрих поглядел на мигающий огонек камеры. Потом стукнулся локтем о стол и ненадолго спрятал глаза ладонью. Следом прижал ее ко рту. Ему не хотелось плакать или кричать. Но и испытывать тех чувств, что охватили его, тоже не хотелось. Лучше бы это был маньяк. Лучше бы это был педофил. Лучше бы это… Браухича сгноят в тюрьме. Его дружка — тоже. Может, не на пожизненном, но… Все знают, что происходит с теми, кто совершает преступления против детей. И даже самый мягкий срок покажется им адом. И хер с ним, с Хаммером, но этот идиот… Ну и херня. Эрих в порыве злости откинулся на спинку стула. Он думал не только о малолетних придурках. Марго и Ганс станут вечным напоминанием о произошедшем, станут злейшими врагами для всех этих стервятников, и никто даже не подумает о том, что их боль почти такая же, как и боль Фризов. — Это он забросал ящик ветками? — нарушил тишину Паульзен. Притихший, но по-прежнему дрожащий, как лист, Браухич поднял на него отсутствующий взгляд. — Не знаю, говорю же. Я ушел. Мы вскрыли ящик, и я ушел. Хайни позвонил мне только через час, сказал вымыть обувь, закинуть вещи в стиралку и принять душ. Я спрашивал про мальчика, но он не ответил. Теперь голос его звучал ровно. Браухич всхлипнул и снова спрятал голову в сложенных на столе руках. Что-то звякнуло, и Паульзен потянулся к карману. Эрих терпеливо дождался, пока экран телефона развернется к нему, и снова поглядел на Браухича. Не было больше смысла его здесь держать. Эрих вышел из допросной вперед Паульзена. Просто хотел подышать. Может, даже еще раз глотнуть кофе из автомата — чтобы выкинуть из головы сообщение криминалистов и снова думать о том, какая отвратительная эта жижа. Отпечатки обоих подростков были найдены на ящике. Браухича — по корпусу. Хаммера — на крышке. Местами они были столь отчетливыми, что их не смыл дождь и не заляпало грязью. Прямо-таки большая удача. Была бы, не заявись на порог Эриха Яспер. Теперь, после допроса, и вовсе казалось, что это было в прошлой жизни. Усталость навалилась на Эриха неподъемным грузом. Он тяжело уселся на всю ту же лавку и едва не пропустил момент, когда из-за дверей показалось заплаканное лицо Браухича. Он не успел дойти до раскрывшего для объятий руки отца, когда его притормозил Паульзен и щелкнул наручниками. Показательная формальность. Эрих думал, что Паульзен и сам ей не рад. Еще дальше по коридору он увидел Марго. Рядом с ней, бледный, как мертвец, стоял рослый Хайни. Лицо его было постным, губы плотно сжаты, глаза казались черными. Проходя в допросную, он бросил на удаляющегося Браухича такой полный ненависти взгляд, что Эриху захотелось припечатать его о стену. Этого сученка ему было не жаль. Но мать его — вдвойне. Они встретились глазами, когда сопровождавший Хайни патрульный попросил ее оставаться в коридоре. Эрих прервал конфронтацию первым. Он просто отвернулся и сделал вид, что интересуется вешалкой. В голове еще стояла картинка вжимающейся в кресло женщины. И он не хотел вдобавок к противному сочувствию ощущать еще и вину. Тиллиха эта же смесь привела к взрыву. Ему нужно было завершить процесс и допросить еще и Хайни. Но сил на то не было — вставая с лавки, Эриху пришлось опереться о стену, чтобы не упасть обратно. Руку с выбитой костяшкой снова зажгло. Ушибленная переносица и синяк стали пульсировать болью. Показалось, будто за мгновение Эрих состарился настолько, что любое движение могло рассыпать его в пыль. — Закончи сам, ладно? — через силу попросил он Паульзена, когда тот призывно махнул рукой из-за двери допросной. — Потом можешь опять растрепать все прессе. Он чуть улыбнулся и поковылял в сторону выхода. Паульзен не успел и пискнуть. Даже если он и был невиновен в той тупой утечке, то оправдаться не смог. Через мгновение Эрих был уже на улице, а еще через несколько несся домой.