О любви и прочих неприятностях

Возникшее следующим утром желание прогуляться удивило его самого. Обычно Эрих не страдал подобными приступами романтизма; природа навевала на него тоску, да и эксплуатировать ноги дольше положенного на работе он считал странным. И все же в тот день он вышел, укутанный в старое пальто, и бесцельно побрел по знакомым, но чужим улицам. Первое время Эрих ни о чем не думал. Не поднимая головы, он брел в никуда, и к подошвам его липло золото опавших листьев. Город казался вымершим — ни на терассах кафе, ни в окнах магазинов, ни на тротуарах не было ни души. Лишь изредка плотную тишину прерывал далекий шум автомобильного мотора, да гудел ветер в лысых ветвях. Осень наступила будто бы за день. Еще вчера солнце на голубеющем небе грело летним теплом, а сегодня уже спряталось за тяжелой серостью туч. Сделалось пасмурно и промозгло. Зелень исчезла, и даже пожухлая трава покрылась инеем. Эрих заметил его не сразу. А после, остановившись, несколько секунд смотрел на белеющий ворс травы у мысков сапог. Среди пустоты в голове образовалась первая и до раздражения глупая мысль. Иней отчего-то напомнил Эриху Яспера — такой же бесцветный, тонкий, обреченный растаять прежде, чем кому-либо станет до него дело. Вчера он бы разозлился ей, этой мысли. Но сегодня только качнул головой и возобновил ход. Ладони, упрятанные от морозца в глубокие карманы пальто, предательски вспотели. Он и не заметил, как вышел к озеру. Воздух стал влажным, в носу немного, даже, быть может, приятно засвербело от тонкого запаха сырости и ила. В серебряной ряби блюдца играли редкие холодные лучи. Шум деревьев усилился. Под ногами зашелестел гравий. У кормушек, сделанных школьниками, чирикали воробьи. И на фоне всего этого природного равнодушия, как червоточина, стоял посеревший монотонный блок дома Фризов. Что говорила маленькому Тимоти его мать, когда они только переехали? Радовалась ли, как всякая женщина, возможности свить гнездо? Ворковала ли о виде, что простирался за крупными панорамными окнами второго этажа? Мечтала ли она готовить сыну завтрак, глядя, как милуются утки с селезнями у невысоких, но кустистых зарослей камыша? Эрих почувствовал, как коротко, но ощутимо дрогнула нижняя губа. Ему нельзя было об этом думать. Пустое. Тимоти мертв, а его матери нет никакого дела ни до озера, ни до уток. А дом этот, едва успев почувствовать дуновение новой жизни, обречен стать таким же, какой занял Тиллих. И все же… Остановившись на хлипком пирсе, Эрих глянул на свое дребезжащие отражение в озере. Некогда безразличное лицо тронула… печаль. Она не бросалась в глаза, но угадывалась в чертах — в пролегшей поперек переносицы морщине, в наклевывающейся сеточке у глаз, в наклоне губ и даже в фиолетовом пятне синяка. Эрих не сказал бы, что увидел в воде кого-то иного, и все же тот человек не был близок ему до конца. Когда-то Герман в шутку сказал, что у всякого полицейского есть дело, меняющее его навсегда. Тогда Эрих парировал, что, видно, его делом было нечто невообразимо ужасное, раз он стался металлической оболочкой. Момент почти стерся из памяти, выпали некоторые слова и обстановка, но не лицо Германа. Эрих помнил, что тогда впервые увидел в его глазах то, за что Герман презирал остальных. То, что сегодня видел в озере. Будь его воля, он бы дал себе подзатыльник. Не за чувства, а за лицемерие. За то, как фыркал на Паульзена, за то, каким взглядом смотрел на растянутое на брезенте тельце. Он прошел путь так, как привык его проходить, но финал оказался иным. И где-то в глубине души Эрих хотел верить, что произошло оно так, потому что отрицаемая им эмпатия все же не была ему чужда. Он отнял взгляд от воды. Его изображение еще колыхалось там, но Эрих больше не хотел смотреть. Ему нравился прежний он, способный сквозь сжатые зубы делать, что должно, и он опасался, что рябь превратится в топь и утянет его туда, где всякое событие становится взрывом эмоций. Эрих знал лишь один взрыв — ярости. И этого было достаточно, чтобы быть на сто процентов довольным тем нешироким диапазоном, что выдал ему Бог при рождении. Он хотел сойти с пирса, как приметил вдали знакомые фигуры. Придвинутые друг к другу слишком тесно, они неспешно шли по вихляющей тропе, и свет, воздух вокруг них казались иными. Это была лишь секундная мысль, но ее хватило, чтобы смутиться. Слишком… по-девичьи. Хуан и Мэтт держались за руки — совсем обыденно, без страха, будто и не было всех тех гадких слов и взглядов, что преследовали их годами. Эрих находил в этом жесте гордость — ту, что вызывает уважение, а не брезгливость, гордость за себя, не показную. Он не помнил, чтобы они с Винсентом хоть раз позволяли себе подобное, хотя общество вокруг было иным. Они даже целовались при закрытых дверях, украдкой, будто совершали преступление, а на людях буднично жали руки, как какие-то коллеги. В этом не было стеснения, в этом не было ненависти, но и принятия тоже не было. Принятия не себя, а друг друга. По крайней мере, теперь это виделось Эриху так. Хотелось ли ему открытости? Больше да, чем нет. В этом было нечто нарциссическое — показать людям, какой человек тебя выбрал. Нормальный. Винсент был нормальным, и тогда Эриху казалось, что только такая норма и может существовать, что он подтянется, если будет стараться сильнее. Это было на подкорке, среди тех вещей, о которых обычно не принято говорить, а потому они и не говорили. И ничего не менялось. Винсент думал, что Эриха все устраивает, а Эрих слишком боялся остаться один, чтобы затевать конфликт. Это отправило его слишком далеко. Туда, где город никогда не спал. Туда, где не было места уединению и спокойствию. Туда, где Эрих еще просыпался в теплой постели от запаха подгорелого завтрака и где первым делом видел нежную улыбку, а не наглую кошачью морду, требующую корма. Тело заныло. Эрих рефлекторно потянулся к шее, и от пальцев его по коже побежали электрические разряды. Винсент вечно целовал его сюда, у артерии, будто хотел нащупать пульс, и кололся небритым подбородком. Эрих улыбнулся — почти так же, как улыбался тогда, возмущенно отмахиваясь от его смеха в ответ на замечание. Он хотел бы об этом не думать, но не мог. Винсент до сих пор откликался у него резью в сердце, хотя лет минуло столько, что следовало забыть его имя. Эрих не мог и этого. За все эти годы он не испытывал ничего и близкого к тому, что было тогда, в Мюнхене, когда он еще видел будущее и не зацикливался на прошлом. Секс с парнями, которых он находил в Аугсбурге по выходным, был иным. То было порождение похоти, животное, бездушное человеческое начало, лишь способ удовлетворить одну потребность и отмахнуться от другой. Случайная связь никогда не покроет любовную. Чужое прикосновение никогда не сравнится с родным. Впрочем, Винсент явно считал иначе. И Эриху стоило напоминать себе об этом каждый раз, когда вздумается бередить душу. Они встретились с Мэттом взглядами. Хуан о чем-то болтал и, кажется, даже не заметил одинокую черную фигуру на пирсе. Эрих слабо, из вежливости улыбнулся и снова поглядел в воду. Морщина на переносице стала глубже, глаза лучились опротивевшей болью. Эрих с чувством плюнул в озеро, и лицо его скрылось за рябью.