О любви и прочих неприятностях

— Мам, — повторил он уже уверенней, но голос показался инородным, будто… подростковым. — Что ты здесь?.. Мам! Он глядел на нее с таким ужасом, будто увидел привидение. Внутри сделалось холодно и горячо одновременно. В уголках глаз снова собралась влага. Она почти не изменилась, может, только стала чуть пониже и теперь едва доходила макушкой Эриху до подбородка; черные глаза сияли любовью, вокруг рта залегли новые, пока еще чуть заметные морщины, а на висках проклюнулась проседь. Эрих все смотрел на нее, будто не мог поверить, что все взаправду, и с каждой секундой уже знакомая тошнота радости поднималась к гландам. Он не видел ее десять лет, и теперь ненавидел каждый из них за то, что прошли без нее. А еще ненавидел себя. Из-за дурости, из-за нелепой обиды он позволил себе сократить и без того небольшое время, что уготавливает природа для родителей. Мама обязана, думал Эрих, влепить ему пощечину за его поведение. Но вместо этого только обняла. Даже о боле в спине было позабыто, так что Эрих только мыкнул на удивленный взгляд медсестры. Ему хотелось чуть ли не прыгать — столь детским был восторг. — Инге позвонила мне, сказала, ты проснулся, — сбивчиво проговорила мама, все похлопывая его по плечам. — Я так боялась, что не успею… — Все хорошо. Я… Я в порядке, — заверил Эрих подрагивающим голосом. — Как ты?.. — Увидела по новостям. Решила, что не смогу оставаться там, не зная, что с тобой. Должна была приехать раньше, ты уж прости. — Нет! Это… Это я виноват. Я должен был приехать. Извини меня. Сказать это вышло так естественно, что Эрих не сразу заметил подвох. Он не дернулся, не скрипнул зубами и не перешагивал через себя, а извинился столь порывисто и искренне, что даже не смутился. Только сердце громко заухало в висках. И все же неловкость была. Эриху казалось, что он должен сказать больше, должен доказать, что он правда сожалеет, но ничего не приходило в голову, а любые прочие слова казались фальшью. Так что он снова, как в детстве, надеялся, что мама поймет все сама. Обычно у нее это отлично получалось. Может, между ними даже был канал наподобие того, что возник с Яспером. — Ты так вырос… — не найдя, что сказать, выдохнула мама. — И постарел. Эрих тихо рассмеялся и стойко принял легкий шлепок по плечу. Выглядел он, конечно, не так презентабельно, как планировал при встрече. А в том, что она состоялась бы в любом случае, он не сомневался; в конце концов, он обещал это Ясперу, а тот умел вытрясти душу если не словами, так видом. — Значит, ты знакома с Инге? — спросил он после. Почему-то сделалось совестно. Чувство было такое, будто он изменил. — Мы встретились здесь, в больнице. Я рада, что о тебе было, кому позаботиться. Эрих смущенно кивнул и сам подставил щеку под поглаживание. По телу пробежала знакомая, но забытая дрожь. Может, он и был грозным полицейским, но всякий, даже самый крупный мужчина, сколько бы лет ему ни было, становится сущим ребенком перед матерью. Если она такая, как его, или как Инге, мысленно прибавил Эрих, и тень печали легла на его лицо. Ему так хотелось бы, чтобы и Яспер это испытал… Он писал об этом в книгах, пусть малозначительной, но греющей сердце деталью заполнял оставленную Луизой пустоту в душе, и это было столь несправедливо, что чесались кулаки. Он заслуживал хорошей матери, хорошей семьи, засуживал знать, что такое безусловная любовь, а не цепляться из последних сил за подачку отца двадцатилетней давности, убежденный, будто в ней есть хоть кроха тепла. Жаль, что у Эриха не было машины времени, чтобы хоть что-то исправить. Ему оставалось лишь надеяться, что Инге сумела и для Яспера хотя бы немного заменить, восполнить то, чего почасту не хватает больше всего. Мама глядела на него в ожидании. Удерживалась от вопросов, не хотела давить, как тогда, в буйный подростковый период, опасалась, что от излишней настойчивости Эрих взорвется и, хлопнув дверью, закроется от нее в комнате. От этого тоже было совестно, но Эрих подозревал, что стыд за те года присущ всем, кто хоть раз пытался анализировать свои отношения с родителями. Мысль о Яспере, описав круг, вернулась. Эрих вдруг подумал: зачем ему было переживать за его с мамой отношения? Ответ нашелся быстро. Через него он хотел хотя бы кончиками пальцев прикоснуться к тому, чего его лишила судьба, посмотреть, как оно бывает, когда не приходится изворачиваться от ядовитых словесных стрел, сотканных из ненависти и унижений. И это заставило задуматься еще больше. Яспер, не знавший родительской любви, ценил ее больше, чем изнеженный Эрих, тысячу раз писал слова нежности и поддержки, не имея возможности сказать их вслух. А Эрих медлил даже сейчас. Это снова заставило его устыдиться. Он хлопал дверью не только в четырнадцать и шестнадцать, он продолжал ею хлопать и в двадцать, и в тридцать, вот только теперь не был неразумным подростком, не способным понять, сколь малый ему отведен срок на то, чтобы подарить хоть толику отданной безвозвратно любви. Эрих обнял маму вновь, порывисто выдохнул, сжимая кулаки, и сбивчиво, подрагивающим голосом затараторил: — Извини, что тогда накричал. И что перестал брать трубки. Я не знаю, что на меня нашло. У папы начался тяжелый период, я разрывался по работе, к тому же еще и Винсент… Не хочу себя оправдывать, но я сломался. Наговорил глупостей, а из-за взыгравшей гордости не смог пойти на мировую. Мне так жаль, что я поступил так с тобой. Ты меньше всего заслуживаешь, чтобы на тебя злились. Он продолжал и продолжал, и через слово все чаще мелькало набившее оскомину «извини», но Эрих не мог остановиться. Это напоминало рану, которую долго прикрывали, прятали и обхаживали, лишь бы сделать вид, что внутри не собрался гной. А потом в один миг случайно надавили, и гною этому не было предела. С каждым словом становилось легче, а моргать приходилось чаще. Эрих надеялся, что удастся не расплакаться. Не потому, что считал это постыдным, а чтобы не давить на маму. Сколько бы лет ему ни было, слезы его она воспринимала как свои. — Ты прекрасная мать, — заключил он. — Мне жаль, что я оказался дерьмовым сыном. Он закончил только тогда, когда выстраивающиеся в голове слова окончательно потонули в усилившемся гонге пульса. На лбу выступил пот, в затылке снова начала расползаться боль. Воздух казался то ледяным, то раскаленным. Может, у Эриха даже поднялась температура, но было все равно. Он был счастлив, что смог перешагнуть через себя и сказать то, что должно было говорить ежесекундно. Мама заплакала. От этого заклокотало в горле, но Эрих заставил себя сдержаться. Если заревут вместе, то станет еще хуже. Так что он просто снова ее обнял и крепко держал до тех пор, пока не успокоилось сердце. А после, поцеловав в макушку, неуверенно спросил: — Ты не против, если мы кое-кого проведаем? Я обещал, что отойду только за водой, не хочу подводить. Сердцебиение вновь набрало темп, стоило подойти к палате. Эрих опять едва не ввалился в нее — столь сильно разнервничался. Яспер сидел перед опустевшими тарелками и бесцельно барабанил пальцами по книге. Перед уходом он сказал Эриху, что обязательно домучает его описаниями британских полей и болот. — Я едва не умер от обезвоживания! Яспер в шутку взвился, тряся пальцем, но тут же осекся. Следом прищурился, пригляделся внимательней и тут же расплылся в широкой улыбке. Может, порок зрения не давал ему увидеть полную картину, но очевидного он заметить не мог; у Эриха были такие же удивительно черные глаза, как и у мамы, а чуть кривоватую линию подбородка не вышло бы перепутать и с расстояния. — Фрау Конти. — Яспер охотно протянул ей ладонь и заулыбался еще активнее. — Во-первых, я очень рад познакомиться. Во-вторых, сердечное вам спасибо за такого сына. Он немного глуповат, но зато не бросил меня умирать под завалами! Эрих, присаживаясь на освобожденный край койки, смущенно толкнул его в бок, но Яспер только рассмеялся. Мама ответила ему тем же и перевела полный теплоты и понимания взгляд на Эриха. Тот смутился еще больше. Она не спросила его, но он знал, что догадалась. А еще знал, что умолчала комментарий о Винсенте. Он ей никогда не нравился, а она не нравилась ему. В этот раз, был уверен Эрих, выйдет совершенно иначе. Казалось, будто две вселенные столкнулись; Яспер со всей присущей себе инициативностью утянул маму в долгий разговор, литературными эпитетами, в красках описал все случившееся, тактично умолчав о нелепых попытках Эриха залезть по трубе, и после, снимая с него тяжелую обязанность рассказать о минувших десяти годах, принялся галдеть о городе. Эрих только молча краснел. Он был готов пришибить Яспера со всеми его шуточками и издевками, но в то же время с жадностью упивался этим его состоянием. Это напоминало ему, почему он за него уцепился, почему позволил себе нарушить негласное обещание не влюбляться. Яспер был таким живым, таким цветущим, рядом с ним казалось, будто мир вертится. И все же он умел быть спокойным, мог дать передышку, заставить вселенную притормозить. Он не хотел менять Эриха, не пытался навязать ему, что его уклад жизни неверен. Он просто был и не ждал, что ради него что-то переменится. Эрих сам решил перемениться. Не потому, что хотел соответствовать, а потому, что понял, что жить былым больше нельзя. В самом деле, он бы не стал называть это переменами. Он скорее… сбросил старую одеревеневшую кожу, ядро же осталось нетронутым. И ядро это, как пазл, идеально подходило ядру Яспера. Там, где он болтал, Эрих предпочитал смолчать. Там, где он сгорал, Эрих был холоден, и огонь становился приятным теплом. Там, где Яспер был травмирован, Эрих умел крыть любовью — и своей, и подаренной. Маме он пришелся по душе. Эрих видел это по глазам и улыбке, по тому, как быстро она прониклась им и как стала говорить. И казалось, что дело не только в радости за его выбор. В женщинах, вроде его матери или Инге, крылась неясная ему суперсила: они умели видеть детей в тех, кто уже ими не был, но кто нуждался в таком взгляде. Инге приняла его, как родного, потому что он был потерян, словно выброшенный на обочину щенок. Мама приняла Яспера, потому что он был таким же. Разве что мяукал, а не гавкал. Раздумья эти возвратили Эриха к иной мысли. Не следовало ли ему, получив такой подарок судьбы, передать его следующему? Однажды он уже нашел в себе силы так поступить, а значит должен был суметь и снова. Так что Эрих, подстегнутый подаренной сегодняшними признаниями смешливой уверенностью, прервал диалог о книгах странным, но как никогда терзающим его вопросом: — Мам, ты когда-нибудь думала о внуках?