О любви и прочих неприятностях

Потребовалось немного практики, чтобы расходиться. И пусть Эрих еще чуть хромал, трость было решено оставить в коридоре, чтобы не выглядеть слишком уж жалким; вечно болезненное выражение лица и попытки унять несуществующий зуд меж лопаток мужественности явно не добавляли. Он ощущал себя школьником перед кабинетом директора, судорожно цепляющимся за дверь, но так и не решающимся войти. Сердце будто выскакивало из груди. За последние месяцы Эрих привык, что чувства обострились, но по-прежнему не мог с ними совладать. Это было что-то из области загадки Шредингера: пока Эрих не открыл дверь, состояние Яспера с легкостью варьировалось от прекрасного к ужасному за долю секунд. Успокоенная словами Паульзена часть Эриха сражалась со второй, паникующей, и правды в их борьбе было не сыскать. И все же обе эти стороны были солидарны в одном: ему нужно войти и либо вздохнуть с облегчением, либо скрасить мучительные минуты. Эрих едва не ввалился в внутрь, неверно перенеся вес с одной ноги на другую. По глазам тут же резанул яркий свет; за время, пока он просидел в палате Эрвина, успело окончательно рассвести, а палата выходила на солнечную сторону. Уже знакомый легкий запах краски забился в ноздри. Яспер полусидел на койке с книгой и, вздрогнув от неожиданного шума, прихлопнул ею себя по лбу. За то мгновение, пока он тер место ушиба, Эрих с жадностью исследовал его взглядом. Брови и ресницы были на месте и по-прежнему напоминали иней на тонких стеблях травы по утрам; рана от взорвавшегося плафона затянулась, порозовела; на лбу, ближе к линии роста волос, словно россыпь искр краснели точечные ожоги. Судорожный выдох, больше похожий на свист, вырвался сам собой. Эрих нервно продолжал искать прочие травмы, но Яспер выглядел если не здоровым, то очень к тому близким. И облегчение, новой волной вырастающее за этим выводом, готово было приплющить Эриха — столь невероятно сильно откликалось оно внутри. И все же он не мог в это поверить. Боялся, что в ином случае просто не выдержит. Он нервно шагнул вперед, когда Яспер наконец перевел на него взгляд. Вид его переменился мгновенно; он просветлел, просиял, а привычная алая сетка капилляров у скул сделалась пунцовой. Сам он подскочил, чуть не запутавшись в одеяле, и не дошел до Эриха всего несколько шагов, будто наткнулся на невидимую стену. Глаза его, дрожащие, лучащиеся, сияли столь неописуемой радостью, что захватывало дух. Будь Эрих чуть более романтичным героем, наверняка бы сложил о них стих, но в самом деле сумел только улыбнуться и робко протянуть руки. И в ту же секунду жар на ожогах накрыло морозным инеем. Следующая пауза длилась лишь миг, но Эрих счел его за отдельную реальность. Он по-прежнему смотрел Ясперу в глаза, а меж ребер будто прорастали цветы. Наверное, в литературе это звалось «бабочками» — Эрих не мог сказать наверняка. Он никогда не испытывал ничего подобного, никогда не чувствовал тошноту одновременно с восторгом, никогда не думал, что способен оказаться на грани рыданий от одного только целомудренного касания. И только одна мысль посреди этого безумия чувств обретала стройную форму. Эрих думал о том, что Яспер красивый. Чертовски, мать его, красивый. Даже в похожем на мешок больничном одеянии, даже со следами подушки на щеках и брызгами ожогов. Пожалуй, он счел бы его красивым даже в том случае, окажись его лицо под бинтом. Потому что впервые в жизни Эрих разглядел красоту не снаружи. Эрих первым шагнул вперед, и Яспер, что-то нечленораздельно промычав, буквально рухнул ему в объятия. Он пах лекарствами, порошком для постельного белья и немного местной едой, но Эрих все равно учуял фрукты. Он прижимал его ближе, наплевав на боль в руках и спине, утыкался носом то в макушку, то в шею, и все трогал, трогал и трогал: то за предплечья, то за талию, то за щеки. Он словно не мог увериться, что Яспер действительно здесь — живой, вполне здоровый и готовый снова шутить свои глупые шутки. — Эрих, — тихо позвал он, перехватывая его за запястья, — я теперь чувствую ноги. Он хотел улыбнуться, но не успел. Эрих шикнул, крепче сжал его затылок и приник к растянувшимся в удовольствии губам с поцелуем. Казалось, он продлился всего мгновение, но вокруг рта Яспера образовалась каемка припухлости, а у Эриха сбилось дыхание. Хотелось продолжить, но он думал, что это неправильно, боялся… сойти за извращенца, что ли. А потому, помощи ради взяв Яспера под руку, хотя сам ходил много хуже, довел его обратно до постели и пристроился рядом — поближе, так, чтобы пылающее тело обдавало привычным холодом его кожи. — Как ты себя?.. — запнувшись, заговорил было Эрих. — Хорошо. Все уже подживает. Яспер отыскал его руку, переплел их пальцы и ласково улыбнулся. А затем свободной ладонью закатал одежду и продемонстрировал повязку вокруг талии. Эрих быстрым, пугливым жестом коснулся шероховатой поверхности и сжал кулак. Казалось, под кожу воткнули электрические провода. — Сказали, пуля не задела ничего важного и прошла насквозь. Жаль, я думал, будет сувенир. Яспер вновь улыбнулся, но тут же сник, приметив переменившееся лицо Эриха. Он чувствовал, что моргает слишком часто и что пытается хмуриться, знал, что это выдает его с потрохами. А потому, желая скрыться, снова притянул Яспера поближе и уткнулся ему в шею. — Эрих… Яспер кончиками пальцем пригладил ему остатки волос, и по спине побежали мурашки. Голос его звучал мягко и вкрадчиво. Эриху хотелось, чтобы он продолжил говорить — просто говорить, может, даже без темы, может, о ерунде, неважно, лишь бы слушать дальше. — Если собираешься вставить очередную тупую шутку, то молчи, — негромко рыкнул Эрих, хотя думал совершенно иное. — Не совсем. Яспер мягко отстранился и уложенной на щеку ладонью заставил поглядеть себе в глаза. Вид у него был странный, одновременно смущенный, печальный и… радостный. Эрих нахмурился еще больше. Сочетание, только что казавшееся ему невозможным, с лихвой уживалось на одном лишь лице: брови были накренены, словно разведенный мост, взгляд лучился грустью, а на губах играла легкая улыбка. — Мне сказали, у тебя теперь серьезные ожоги на спине. — Плевать. — Эрих. — Яспер смерил его суровым взглядом и разве что по щеке не шлепнул. — Я… Спасибо. Спасибо, что не ушел. Он умолк, нервно облизал губы. Глаза теперь блестели. Грудная клетка, казалось, готова была разорваться на части. Эрих чувствовал так много, что по иронии не мог сосредоточиться ни на чем. Он знал лишь, что остался бы вновь, даже зная, что Яспер все равно выживет. — Может, звучать будет глупо, но… В конце я уже не боялся, что умру. Был даже рад, что могу напоследок увидеть твое лицо. У Эриха дрогнули губы. Он отнял голову от его руки, утер рот и попытался проморгаться, но тщетно. Сознание будто снова вернулось в тот миг, когда вокруг не было ничего, кроме стального запаха крови и ужаса — даже не за себя, а за другого. Эрих ярко вспомнил бледное, почти белое лицо с багровым отпечатком на щеке, вспомнил, как кровь струилась меж пальцев, а воздух вокруг делался все тяжелее и тяжелее… Он знал тогда, что ни за что не простит себя, если уйдет. Не потому, что это было правильно, не потому, что тянуть ответственность за смерть тяжело. Нет. Причина была очевидна и понятна каждому, кому хоть раз повезло встретить на пути нужного человека и не повезло попасть с ним в передрягу. Эрих заплакал. Совсем немного, может, уронил пару слезинок, но они тут же были пойманы тонкими пальцами. У Яспера тоже дрожали губы. Капилляры в болезненно-белых белках были заметны еще отчетливее. Теперь казалось, будто радужки у него красные. — Не надо, — прошептал Яспер, убирая влагу с его лица. Эрих, как назло, заплакал пуще прежнего, но более этого не стыдился. Это были иные слезы, нежели тогда, в доме. Тогда он плакал от страха и отчаяния, теперь же — от облегчения. И облегчение это было разным. Оно относилось и к тому, что Яспер выжил, и к тому, что Эрих наконец позволил себе признаться в том, что еще недавно счел бы огромной глупостью. — Я люблю тебя, — сказал он, когда последняя соленая капля потерялась среди бледности прохладной кожи. Слова вышли толчком. Эрих сглотнул, стараясь унять сухость в горле. Ощущение было таким, будто он опустил огромную ношу. И он бы порадовался этому, не отшатнись от него Яспер. Он не выглядел раздраженным или злым, и недоверие тоже не оттеняло его лицо. Он скорее… снова смутился. Попытался открыть рот, но не вышло, только в уголке рта лопнул крохотный пузырик слюны. Взгляд сделался бегающим, неуверенным, а на нижней губе остался четкий след передних зубов. Вот теперь он был раздражен. Вторая попытка заговорить тоже ни к чему не привела, и на челюсти выступили желваки. Яспер избегал смотреть на Эриха, все мялся, царапая себя за ладонь и отыскивая слова на стенах. — Яспер, ты не… Не обязан, — запнувшись, уверил его Эрих. Он хотел бы расстроиться, да не вышло. — Нет. Черт. — Яспер гневно взъерошил волосы на затылке. — Я писал эту фразу так много раз, что даже стыдно, что не могу… Он шумно выдохнул, заскрипел зубами. Выглядеть он стал совсем уж напряженным, и Эрих соврал бы, скажи, что не находит это притягательным. Так же, вспомнилось ему, Яспер выглядел и тогда, в окне, но Эрих был слишком занят происходящим вокруг дерьмом, чтобы это заметить. — Эрих, я… — снова начал Яспер, с чувством сжав кулаки. — Слабак, потому что боюсь, что… Он хотел то ли скуксится, то ли еще чего, но Эрих не дал ему и шанса. Он вновь утянул его в объятия и, нарочито сжав до писка, принялся медленными поцелуями покрывать недовольное лицо. Яспер еще что-то бурчал, но сдался так быстро, что впору было стыдиться. Мгновение спустя он ослаб в его руках и позволил делать все, что только могло прийти в голову. — Скажешь, когда будешь готов, — шепнул ему на ухо Эрих, чувствуя взволнованное движение мурашек под пальцами, и коротко поцеловал робко кивнувшего Яспера в висок. Он просидел с ним до тех пор, пока не принесли обед. Едва забравшись на кушетку вторым, он перебирал уложившему ему голову на грудь Ясперу волосы и с легкой улыбкой слушал, как он, снова уткнувшись в книгу носом, зачитывает что-то из английской классики. От тепла, от голоса и от запаха его делалось столь спокойно, что все прочее отступало на задний план. Эрих даже позабыл, где и почему находится, и лишь болезненный жар на спине изредка напоминал о случившемся. На душе по-прежнему было легко. Эрих не обижался, что у Яспера не вышло — у него тоже когда-то не выходило. Простые слова, бывало, выворачивали его наизнанку, а после… После Эрих понял, каково это — всю жизнь жить с мыслью, что не смог переступить через себя в решающий момент. Он не сказал отцу, когда тот умирал, не сказал Ясперу, когда думал, что тот тоже погибнет. Отца было не вернуть, но с Яспером судьба подарила ему второй шанс, и кем бы Эрих был, проигнорируй его? Ему вспомнились слова мамы — если любишь всерьез, ответа ждать не станешь. Эрих не знал, насколько это правда, подозревал, что так она просто старалась нивелировать его стыд за собственную слабость, но сегодня помогло. И Эрих был уверен, что поможет и завтра, и после, будет помогать до тех пор, пока Яспер не наберется смелости. А в том, что это произойдет, он был уверен даже больше, чем в том, что Земля круглая, а бургомистр изберется на следующий год. Яспер был чертовски храбрым. И он уважал его за это не меньше, чем уважал отныне Паульзена и Эрвина. Он нехотя вышел, когда Яспер взялся за еду. Он опять вылакал всю воду за раз и теперь жаловался, что умрет от жажды, так что на Эриха была возложена священная миссия прогуляться до вендинга. В тот момент он даже пожалел, что не взял трость и не имел возможности прикинуться немощным. В коридоре в этот раз было оживленнее. Эрих, спросив у пробегающей мимо медсестры про автоматы, неспешно принялся ковылять в нужную сторону. Путь лежал мимо его палаты и, соответственно, стойки, и Эрих планировал, что выйдет выпросить немного обезболивающих, чтобы ослабить боль в спине. Он как раз остановился и принялся с азартом школьника тыркать крохотную кнопку звонка, как позади раздался громкий хлопок. Следом под ноги с треском покатилась бутылка, и Эрих рефлекторно наклонился ее поднять, да так едва и не застыл в этой позе, потому что за тот край, за пробку, взялась женская рука. — Мам? — только и сумел пискнуть Эрих, прежде чем бутылка упала вновь.