Хорошие парни не сдаются...

***

***

      Ильяс осматривал квартиру и как то поджимал губы, вертя на пальцах ключи от тачки. — Не подходит? — Ум… НЕ знаю… Тим? — Как скажешь, брат. Вроде ничего. — Уныленько… — Чего? Так мы отремонтим.       Агент как лис ходил около братьев, чуть ли не облизываясь. — А место? — Место вроде ничего. — Квартира отличная, недавно относительно построенный квартал. Дома с новыми коммуникациями. Капитально ремонт не нужно делать. — И правда, Ильяс? — Шумоизоляция какая? Я же просил максимальную. — Так и есть. Я помню, что Вы просили. Вы музыканты, можете пошуметь. Отличная трешка — 95 метров, метро недалеко. Кап ремонт полный. Лоджия остекленная. Санузел тоже полный ремонт. Третий этаж, спокойные соседи. Разве не идеально? — Ага, вот и главное. Подвох где? — Ну что Вы! Какой подвох! У людей полно квартир. Как сами говорят — нахапали в свое время. Вот теперь избавляются. — Понятно. Я надеюсь, они не против, что мои адвокаты проверят все? — Да, конечно. Сколько потребуется? — Думаю, недели хватит на раздумья и проверки. — Отлично. Значит, Вам ее придержать?       Ильяс глянул на брата, который качал головой в согласии. — ММ…сс. Ну да. Давайте. Неделю и я отвечу окончательно. Меня волнуют только юридическая сторона. Если адвокаты закончат раньше, не вижу препятствий в покупки. Вроде все отлично. — Хорошо. Буду ждать звонка.       Парни вышли на улицу из подъезда высотки. Свежий октябрьский воздух залил легкие братьев, и Тим затянул сигаретку, как и всегда. — Ну, думаешь нормально? — Ильяс отмахнулся от дыма, выпущенного в его сторону. — А че нет то? После той… Эта норм. Только ремонт нужен. — Это и так понятно. Комнаты большие. Зал сделаем студией. — Потянем по бабкам? — Многовато. Но пару концертов, может корпорат подвернётся частный. Может и без кредитов обойдёмся. — Не обойдемся. — буркнул Тим себе под нос и кинул сигаретку в сторону. — Не понял? — А? — Почему не обойдемся? — скривил губы старший. — Как расследование, Ильяс? — Тим выдохнул. — Да че там… — отмахнулся брат. — Думаешь, он сильно шевелиться? Прошло то 4 дня. — Ты нормально? — А есть другой выход? — Ты держишься? — Тим, ну что за вопросы? Чего хочешь добиться от меня? Признания, изливания души до кровавых соплей?! — парень переходил на повышенный тон, что всех прохожих заставил оглядываться. — Остынь, остынь. Я просто спросил. — Вот и не спрашивай! Это мое дело. Парень зашагал к машине, пиная под ногами лежащие камушки. — Вот и не твоё уже! — крикнул Тим, засовывая руки в карманы штанов. — Че мелешь? — повернулся брат.       Ильяс отпрял от машины, распрямился и уставился на мелкого. — Ты вообще чего… — Ильяс открыл рот, повернул чуть голову то вправо, то влево в недоумении смотрел, нахмурив брови, так как умеет только он. — Иди-ка сюда. Тим чуть мотнул шеей назад. — Не-а-а… За-а-чемм? — Бегом, я сказал!       Тим, не вынимая рук, мелкими шашками зашагал к брату. Подойдя ближе, Тим остановился примерно в двух шагах от Ильяса. — Ты чего не договариваешь? — Усе договариваю. — Ага. Как и Марьям. Я на дурака похож? М? — он повертел лицом около лица брата. — Вроде нет. — Точно. Садись-ка в тачку. — А чего, тут нельзя? — Неа, там ты хоть не ускользнешь. — В мыслях не было. — Ага. Поверил, принял. Садись.       Тим послушно уселся на заднее сидение. — Нет. Вперед, Тимур! Я два раза не буду повторять!

***

      Почти все время поездки, пока Ильяс следил за дорогой, изредка переводя взгляд просто так или через зеркало на брата, они молчали. Тим старался не смотреть в сторону брата, но отражения в стеклах было почти отчетливо видно выражение лица Ильяса. Младший сунул наушники в уши и не включил музыку. Он слышал, как Ильяс цокает, вздыхает и выдыхает.       Добравшись до заветного забора, старший даже не удосужился загнать тачку внутрь. Хотя бы внутрь на территорию коттеджа. Бросив небрежно ключи на тумбу в прихожей, снял кроссы и потянул Тима за рукав позади себя. — Ну, постой, ну я обувь не… снял…блин, Ильяс!       Старший, наверное, сказал бы, что «такая свинья может и снять их у себя не только в комнате, но и в кровати. И что его это не волнует». Это все наверняка пронеслось в его голове, но парень сжал крепко зубы, чтобы все такое не выпалить и продолжал упорно тащит мелкого. — Сынок, вы осмотрели квартиру? — мама вышла из кухни, слыша, что дети приехали, увидев картину поведения — Ильяс? Ты чего? Ты зачем Тимурчика тащишь? ИЛЬЯС! Сынок! Ильяс! Ты меня не слышишь?       Татьяна шла по направлению к сыновьям, за ними поднималась по лестнице, подбирая оставленные кроссовки Тимура на полу. Старший не отвечал, а мелкий продолжал немного противиться, понимая, что за разговор его ждет. Сам виноват. Нечего ляпать было всякую ерунду. Все же так хорошо было.       Ильяс с размаха кулака открыл дверь в комнату сестры. — Ильяс? — Марья даже рот открыла, уронив ручку на стол. — Вы чего? Квартира как? — Вот. — он буквально толкнул Тима вперед себя. — Наконец-то вся моя любимая семейка, ради которой я пашу как ишак, оберегаю, молчу и выполняю все, сука, капризы, в сборе. — Сынок, что за сло… — Подожди, ма. — Ильяс поднял руку и поставил ладонь перпендикулярно полу на весу. — Ну, жду тогда от вас. — он чуть склонился в реверансе.       Марьям встала из-за стола и сделала шаг к Тимуру, беря его за руку. — Он чего? — шепнула она ему. — Осеннее обострение? — Ага, угадала! — Старший расплылся в натянуто-наигранной улыбке. — А как же! У кого как не у меня, правда? — Да что случилось то? — мама развела руками. — Кто из вас будет рассказывать? — Ильяс указывал пальцем то на одного то на другого.       «Виновники» плохого настроения Ильяса переглянулись, поняв, что брат от них требует. Марьям осознавала, что Тимуру может и влететь, а ей вроде ничего не будет, даже если брат сильно разозлиться. — Не ори. — она возмущено прекратила разговор Ильяса. — Ты в чем нас обвиняешь? В том, что мы бережём тебя? И стараемся не втягивать тебя в большие проблемы, у которых еще и выхода нет. Пока или не пока. Но нет. — Да о чем же это вы, дети? — Татьяна прошла и села на кровать, держась за голову. — Ма, ты только не волнуйся. — Тимур попытался подойти к ней, но был остановлен братом.       Оба стояли как возле школьной доски, отчитываемые учителем. — Богдана звонит сама. Назначает день и звонит. Я что могу, узнаю, но узнаю так, что-бы ее не спугнуть. Я обещала, что не буду ни о чем ее спрашивать. Только наше общение. Я думала, узнаю побольше и скажу. Все скажу. Я берегла твои нервы. А ты обвиняешь. — И? Долго буду слушать чушь? — Хорошо. — выдохнула Мари, посмотрев на маму.       Мари сделала один шаг к старшему и посмотрела ему прямо в глаза. — В один раз она спалилась. Ты был рядом. Но Богда быстро вырубила. Я звонила, звонила. Звонила. Раз сдалась. Приняла вызов. Я ее ругала и выпытывала.       Марьям сделала еще шаг и оказалась очень близко к брату. — Я надулась, по претворялась… — она сглотнула, смотрев на Тима, как бы ища в его глазах и реакции поддержки. — ОНА ПОКАЗАЛА МНЕ ИХ… — Кого? — Ильяс приоткрыл рот. — Твоих сыновей. — шепнула та и наконец-то выдохнула.       Мама охнула и вытаращила глаза. Ильяс сделал шаг назад и пошатнулся. — Близнецы, понимаешь. Ильдар и Ильнур. Им скоро 3 уже будет. Любава работает, подрабатывает все еще у этого Андрея Борисовича, дистанционно делает проекты. Мальчики в садике. Богдана тоже вот в 9 классе и делает все по дому, и нянчиться с пацанами. С той квартиры в Арзамасе деньги идут. Они не бедствуют, вроде. А в городке подальше от Арзамаса, который я пытаюсь выудить у нее, они живут в частном доме.       Сестра замолчала, выпалив все, что знала сама.       Ильяс смотрел на сестру, как будто она сказала ему что-то необычное, страшное или сверхъестественное. — Теперь повтори еще раз свои обвинения. Я послушаю.

***

      Он не ел уже сутки, так и не выбираясь из своей комнаты. Все попытки мамы покормить сына оставались бесполезными. Все концерты, запланированные ранее отменены. Все уговоры и разговоры не услышанные.       Ему не удавалось даже уснуть. Марьям сказала бы: вот я так и знала, поэтому молчала. Он возился с бока на бок, никак не находя нужного положения. Почему его сердце и душа так металась и страдала? Он сам задавал мысленно себе тот же вопрос, никак не находя ответов в тайных уголках своего подсознания. Узнав о своих детях, любой бы обрадовался, ликовал внутри, трепетал. Но он горел, горел как будто его предали, растоптали. В такие минуты ему, почему то казалось, что он один на свете. Никому не нужный, одинокий. Сжаться бы до маленьких размеров или забыться в бессмысленном алкоголе, от которого потом ноет все и болит голова. Это последний выход. Он устал. Только только почти забылось, только только легкие начали поглощать воздух, а грудь вздыматься в каждом вдохе. Только только голову посещали строчки, которые ложились на листы. Наступило вдохновение и облегчение, как он и жаждал долгие месяцы, кусая подушку и заворачиваясь как в кокон в одеяло.       Рассвет уже подкрадывался к его окнам, заливал шторы с той стороны лёгким светом. Заря наступает безумно медленно, а туман в голове, наконец-то рассеивается. Слава всем Богам, наступает рассвет, даже в душе.       Ильяс встал, немного пошатываясь от головокружения (слишком долго лежал в кровати), к горлу подступала тошнота от голода, руки не слушались, а ноги словно ватные. Но он побрел по комнате, открыл дверь, пошел в комнату сестры и толкнул ее довольно громко, что та вскочила в кровати. — Ты чего буянишь по среди ночи? — буркнула недовольно девушка, падая спиной на подушку. — Марьяшка, ты позвони при мне. — Че-е? — протянула она, потирая левый глаз. — Ну, когда она позвонит… Я хочу их увидеть. Очень…       Мари мотнула головой и с закрытыми глазами потянулась к прикроватной тумбочке, где лежал телефон. Она быстрыми движениями привела телефон в нужный режим и поставила на экран последнее фото близнецов, которое ей скинула подруга. — Вот, смотри. Богда мне прислала.       Брат затаил дыхание и взял в руки телефон сестры. Он смотрел то на экран, то на Мари, боясь вдохнуть. — Боже… — шептал он, никак не понимая, что это не сон. — Они… они похожи… — Так они близнецы. Конечно, похожи.       Сестра подвинулась ближе и взяла его за руку. — Я не стану просить прощения. Я не сделала ничего плохого. Тем более тебе. А с Тимом я потом поделилась. Он сначала и не знал. Но мы девочки же сплетницы. Разве я могла удержать такое в себе. Вот ему и рассказала. — И давно? — Да нет. Но пытаюсь я очень долго. Богда не сдаётся. Я с ними только поздоровалась и вот выудила пару фоток. Хочешь, тебе скину?       Брат кивнул, отдавая мелкой телефон. Пару «пальчиковых» движений и фотки деток у него в телефоне. Он встал с кровати и кивнул сестре, даже не глядя в ее сторону. Несмотря на уже утро, Ильяс вновь повалился на свою кровать в комнате и сохранил фото в галерею своего телефона. Скоро встанет мама, будет готовить завтрак, за ней и сестра вскочит. И только дай Бог Тим разлепит глаза в выходной часам к 11.       Ильяс всматривался в фотографии, пытаясь осознать, что вот эти парни ему не чужие дети с картинки. И это не прикол, или вранье. Он ловил в их лицах свои собственные черты. Он находит в них продолжение самого себя.       Так обидно! Боже это так обидно. Вновь и вновь прокручивая в своей голове последний… тот последний день, когда она была рядом, когда они были вместе. Великолепная ночь, тихая спокойная, романтичная. Сливаясь воедино, они забывали о времени, о мире вокруг, смотря друг другу в глаза и понимали без слов. Она хотела в этот выходной поехать пошопиться, настроение было огонь. Все вместе… со всеми сестрами. Чем он ее так обидел? Так и не мог даже вспомнить. Он дал карту, чтобы потратить… Что? Пиздец! Точно!       Ильяс вскочил и, набирая номер, ходил взад-вперед по комнате, поглаживая затылок. Он звонил детективу. — Я давал ей карту. Если она пользовалась, то можно отследить? Да? В каком городе.… Да ведь? Все. Понял. Сейчас выясню и позвоню.       Видно было, как он воодушевился. Во что бы то ни стало: найдет. ОН ЕЕ НАЙДЕТ.                         И срочно!

***

      Любава бродила по Арзамасу, понимала, что здесь прошло ее детство. Город растет, развивается, многое изменилось. Она приехала проверить квартиру, тем более недавно сменились квартиранты. Вроде хорошая молодая пара без детей. Зато есть кошка. Любава понадеялась, что проблем с ней не будет. Автобус до Лукоянова последний отходил поздно около 8 вечера. Есть еще пару часов прогуляться по нормальным торговым центрам. После Москвы Арзамас, конечно тоже провинция, но все же больше и «быстрее» по движу, чем полу заброшенный городок. Подарочки можно купить, просто погулять. Поесть в кафе. Приличном более менее.             Накатило…       Конечно, накатило. Город детства как никак. Все отлично, все знакомо. Октябрьский денек выдался теплым и солнечным. В кафе? Пропустить такую погоду? Да и когда она опять приедет в Арзамас вновь? Купив по пути шаурму и стаканчик кофе… М-м-мм-ммм! Кайф! Лавочки еще сухие, посидеть и перекусить с видом на речку Тешу. Красиво, аж плакать хочется. Но на этот раз только от хороших чувств. От их переизбытка. Она обещала себе больше не реветь с горя. НИКОГДА!       Она помнила о тех слезах девства, когда плакала, собирая сестер в охапку и запираясь в туалете или ванной, пока отец гонял мать. Она плакала, когда он резал ее спину, когда бил. Все в таком прошлом. Она так думала, когда семьей бежали в Москву. История увы, циклична. Немного наладив жизнь в столице, не повезло… Повезло? Не повезло? Не понятно до сих пор была ли встреча с Гаязовым счастьем или просто невезением. Он заставлял ее смеяться, жить, дышать, а потом плакать и страдать. Одна несчастная фраза: и конец всему. Обида? Реальность. Чувства разбились всего лишь о фразы. Ох, девочки, на мечтаете себе в голове идеала, а потом сравниваете каждого, как по шаблону. А шаблон то не подходит. И не всем светлым мечтам дано сбыться. Глупо. Но это понимаешь только после разбитого сердца, разбитых желаний. Пройдя через страдания и боль, понимают реальность. А кто то не понимает и вновь и вновь пытается браться за то же самое с новым энтузиазмом с новым «склеенным» сердцем. Но это редкость. Разбитое сердце закаляет девушку. Потом этот «побег» в холодный сырой дом. Слезы ночами в подушку, сны, обиды, жалость, сожаление. Душа рвалась из этих четырех стен. Сердце не замолкало, отбивая каждый свой стук в висках. Обжились. Привыкли. С мамой было труднее поделиться будущим чудом. Сестры восприняли воодушевляющее. Особенно Богдана. Зеркало быстро стало выдавать тайну, радость, надежду. Было неприятно слушать от врачей нравоучения по поводу матери-одиночки. Да и сама Любава боялась рассекретиться. Кто знает это госсистему? Узнаю что матери вечно нет, а дома еще 2 несовершеннолетних. А тут еще двое на подходе. Поэтому то и встала на учет поздно, за что наглым образом была отчитана. Мама говорила что переживем, вырастим, все будет хорошо. А не верить маме не было повода. Она все-таки как никак троих подняла на ноги. И тут цикличность истории нагрянула в самый неподходящий момент, когда все были счастливы. Мама готовила кроватки, шила пеленки, собирала по знакомым ползунки, чепчики и всякую дребедень. Проводила свой отпуск двухнедельный на приподнятом настроении. Обещала, что отпроситься, во чтобы то не стало на целый месяц после родов, чтобы помогать. Сил ведь нужно вдвое больше, чем на 1 ребенка. Лишь какие то пару часов изменили напрочь жизнь всего семейства. Вид крови в прихожей, в сенях, терраске, кабинеты полиции, допросы, расспросы, слезы, нервы. Вот и все: на другой день под вечер организм дал сбой. Но дал его раньше почти на 2 месяца раньше срока. Опасно. Один родился, второй не смог. Кесарево сечение, он не дышал, посинел, не плакал. Плакала Любава. Плакала изо всех оставшихся сил, хотя их уже не осталось. Растеряла в тех кабинетах. А потом ее отпустили на сами похороны, которые организовали неравнодушные соседи. Его поймали быстро. Да он и не скрывался, бухая и ходя по злачным заведениям, благо их в маленьком городке и нет почти. Разыскивали по знакомым и друзьям. Нашли за два дня. Допросы, следствие, приговор. Она стояла непоколебимо, не проронив больше ни одной слезы. Она поклялась, когда вымаливала жизнь у Бога для Ильнура.        Зло «черкнув» взглядом по нему, она лишь плюнула в него, когда того проводили мимо. Даже, как ей самой показалось, ухмыльнулась. Богдана спряталась за сестру и не смотрела на отца. Хотя после такого кто он им?       Потом больницы, боксы. Мальчиков «допекали», а Любава валялась, не вставая с кровати без сил. Богда сидела рядом на полу, слушая ее вздохи и всхлипы. А потом радость: они дома, здоровенькие. Почти. И все как у людей: садик, работа, школа, выходные в парках на качелях, песочницах.

***

      В автобусе она прикимарила: устала. Но это приятная усталость, воспоминания, в основе хорошие. — Девушка, приехали. — ее трепал за плечо водитель. — Ой, что-то я приустала, видимо. — хихикнула та.       Собрав скромные подарки, Любава спустилась вниз по ступенькам. Автовокзал… Будочка, работающая лишь днем. Зато фонари то на центральной улице хороши. Она брела медленно, боясь наступить на грязь в своих осенних туфельках. Завидев свет в знакомых любимых окнах, она улыбнулась и поежилась: прохладно стало. Позади завизжали тихо тормоза машины, и она отошла на обочину, чтобы дать проехать и ее не обрызгало грязью. Но как ни странно та остановилась. Любава обернулась, но свет фар слепил глаза. Она слышала, как хлопнула дверца машины и хлюпанье шагов. Он оставался лишь в шаге от нее. Лишь в единственном долбаном шаге!       Они смотрели друг на друга молча, но не отрываясь. Ни злости, ни страха, ни ненависти. Лишь тоска и сожаление. — Нашел. — шепнула она, почему то с горечью. — Нашел. — мотнул головой Ильяс. — Зачем? — Устал жить без тебя. Устал засыпать и просыпаться один. — Не стоило.       Он шагнул вперед, но девушка отпрянула на два назад. — Не стоило.       Парень изменился в лице. Его черты стали острыми, лицо побледнело, брови нахмурились, а тело напряглось. По-хорошему не получилось. Она не хочет быть рядом. — Где мои дети? — он скрежетал зубами, засунув руки в карманы брюк.       Она обижено всхлипнула, приоткрыв рот, осознавая, что еще чуть чуть и пропасть разверзнется и она туда провалиться совсем. — Богдана сдала? — Не важно. — Ты прав, не важно. Давно не важно.       Любава развернулась и медленно пошагала дальше, в надежде обогнуть свой дом, чтобы не подавать подсказку адреса. — Ты меня не слышишь?! — он грубо схватил ее за руку, перегородив ей путь, обгоняя.       Такого холода в ее словах и действиях парень не ожидал, просто не знал, как реагировать. Прошло 3 года, чего он ожидал? Если бы хотела, адрес знала, приехала. — Это предательство! Где дети? — Они мои! — Они твои, такие же, как и мои! — Зачем они тебе? М? Не нужны были, а тут вдруг понадобились! — Ты чего мелешь? Кто тебе такое выдал?       Она вырвала руку, да так неудачно, что часть пакетов упало на землю. Пакетики маленькие рассыпались, кошелек, какие то листы бумаги. Любава бросилась все это собирать и со злостью запихивать в пакет. Она упала на колени и из глаз брызнули слезы. Она вытирала их как могла, а они ложились «ожогами» на щеки. Вторая дверь машины хлопнула, и на горизонте появился младший Гаязов. — Ильяс, остынь! Ты чего творишь?       Как Тимур решился выступить против старшего, до конца и сам не осознавал. Но по-ступок не хороший. — Так нельзя. Ты зачем с ней так? — Защитник? С коих пор? Ты ее терпеть не мог!       Тимур помог поднять последний сверток и помог подняться на ноги. Она приняла помощь, но выпрямившись, отстранилась на шаг назад. — А ты любил. Или забыл совсем?       Ильяс хотел что-то ляпнуть, но просто выдохнул в недоумении. — Любава, ты прости, но это правда, несправедливо. Они же нам не чужие. — Когда породнились? — Любава грубо съязвила. — Наверное, когда вы их сделали. — Тимур серьёзен как никогда.       Молчание. Полнейшее молчание, лишь стук в окно ближайшего домика и крики «Ма-ма», заставили их обернуться и посмотреть туда. Видно было, как Богдана снимала и по очереди с подоконника. — Познакомь нас. –настаивал младший.       Отступать уже некуда! Рассекречены, спалены, увидены. — Пойдемте. — тихо согласилась Любава и побрела вниз по тропинке, которая покатом вела к калитке.

***

      Обычный такой дом, с крылечком. Сени, в которых они и разулись. — Ма, уля! — один из малышей бросился в объятия мамы. — Ох, мой любимый, мой Дар. Как вы тут? Богда не шалила?       Любава гладила сына по волосам, а мальчик смеялся. — А почему мой Свет меня не встречает?       Второй стоял поодаль и кусал свой указательный палец. Любава поднялась, распрямилась и шагнула к другому. Повторила то же: села на корточки и погладила его волосы. — Свет мой, опять пальчик? Мы же с тобой говорили об этом.       Любопытный Ильдар уже упорно стоял перед Ильясом и Тимом буквально в шаге и смотрел снизу вверх с огромным удивлением и любопытством. — Ты кто? — он чуть улыбнулся уголком рта.       Ильяс впал в ступор, а Тим чуть обогнул его и шепнул: «Ну что, вот они. Чего молчишь то теперь?». — Тимур. — протянул он руку мальчику. — Ильдал. Мама зовет меня Далом. Говорит, что я подалок для нее. — Точно. Смотри, какой говорливый. Точно подарок.       Старший наконец-то осмелел. — Привет, я Ильяс. — Ильдал. Мой блат Ильнул. Иди сюда. — он подбежал к брату и потянул его за плечи. — Привет, Ильнур. Ты не хочешь с нами поздороваться? — Тим помахал ему и улыбнулся. — Может, пройдем в комнату, здесь прохладно. — вмешалась мать.       Богдана шкерилась, выглядывая из-под косяка комнатной двери. Когда процессия направилась к избе, то она вновь сменила локацию, отправившись на кухню. — Чего прячешься, мелкая предательница? — зашипела тихо на нее старшая. — Я не предательница. — Потом поговорим. — буркнула обратку сестра.       Любава провела неожиданных гостей в комнату мальчиков и села на кровать одного. Они резвились и бегали по небольшой комнатке, показывая Тиму свои игрушки. Он понимал и принимал их «подарки» и искренне удивлялся.       Ильяс стоял почти у выхода и молчал. — Что, сказать нечего? Рад? Или просто не нужны. — язвила дальше Любава. — Хрень не пори! Кто такое сказал тебе?       Она замолчала, но продолжила отводить глаза. — Так, вам бы наедине перетереть. За словами следи. — кивнул головой Тимур. — И правда. Давай поговорим. Может у вас есть кафе? Посидим, поговорим. — Треснуть я и тут могу, на люди, зачем идти?       Богдана хохотнула, но сразу осеклась. Она и так чувствовала себя виноватой. Любава помотала головой в знак согласия и махнула рукой, зовя его в соседнюю кухню.       Ильяс сел на стул, а девушка прихлопнула дверь, облокотившись спиной на нее. Конечно же, он заговорил первым. Не любил ждать кого-то. — Почему ты сбежала? — Чай будешь? — ответила она спокойно, проходя мимо, даже не смотря на него. — Ты ответишь? — Почему? Дети в 25? Ты не готов был… Видимо. — Кто тебе такое ляпнул? — Ты и ляпнул. — Не было такого! Когда я тебе такое мог сказать? М? — Не мне. Ты так брату сказал в то воскресенье. Пока сидели на кухне за завтраком.       Ильяс приоткрыл рот и вопросительно посмотрел на собеседницу. — Круто. Ну, если то подразобраться, это я говорил брату, чтобы успокоить. — Успокоил? Года на 3 вышло. Долговато. — Ты же помнишь, как он реагировал на тебя. Забыла? Я говорил и делал все, чтобы он злился меньше. — Ум… Для его благо были слова? А для моего? Для нашего? И что вышло в итоге?       Ильяс напрягся и всхлипнул, понимая, каких дел они наворотили. — Ничего хорошего не вышло. — Я так ни считаю. Я рада мальчикам. Сначала переживала, как и что. Смогу ли я. А потом само пошло по накатанной. Они мое чудо, дар свыше. — Не хочешь поделиться этим даром? Хоть чуть чуть.       Парень поднялся и подошёл вплотную. Он был так близко, что Любава чувствовала его дыхание на своем лбу. Медленно, аккуратно поднес руку и пальцем на ее щеке очертил полосу вниз, спускаясь до ее губ. Немного на нее нажав пальцем, спустился на подбородок и склонившись, впился своими губами в ее. Они сухие, дрожащие, пахнущие чем то сладким. Наверное, помадой фруктовой. Казалось, она не дышала. Замерла. Все вокруг замерло, затвердел воздух, затихли звуки. Все тлен… Все пыль… Все ерунда.

Скучай по мне, пожалуйста, скучай, Мне очень важно знать, что ты тоскуешь. Пусть остывает в кружке крепкий чай, Когда по памяти глаза мои рисуешь. Ты думай обо мне, когда заря Срывает с неба ночи покрывало. Нас жизнь свела, мы встретились не зря. Судьба нам дарит шанс — начать сначала.