Гордые

— Почему, когда… ты ушла… потом… Этери не могла собрать слова в предложение. Ей просто хватало присутствия сейчас той, которая постоянно крутилась в ее мыслях. С оттенком разных эмоций, но была в голове постоянно. Постоянно. Они так и не смогли встать с холодной сентябрьской скамьи, чтобы прогуляться. Им не хватало друг друга. Они просто хотели быть здесь и сейчас. За эти два года, что тысячи километров разделяли их, они не могли смотреть друг на друга. Война. Как же. Обе постоянно делали вид «меня не интересует, что у нее происходит». Проходили мимо. Пролетали, словно боялись остановиться и поддаться желанию подойти и поговорить. Было проще не замечать присутствия другой. Единственные, кто хоть как-то «спасал» ситуацию, были Глейх и Трейси. Приветствовали друг друга. Хоть что-то. Орсер и Тутберидзе? В глазах первого легко можно было прочитать превосходство. «Смотри, Она теперь тренируется у меня, Она моя, Она не у тебя, ты не смогла ей дать это Олимпийское Золото. А я смогу.» А Этери всеми силами пыталась прогнать мысль отметелить этого «тренера», что так бездарно растрачивает силы ее девочки. «Ты ее ничему не научишь. Мне плевать на тебя. На вас.» А потом дома наедине с бокалом вина, понимала, что не плевать. На нее не плевать. Каждый день думала о том, что Жене нужно делать на тренировках, чтобы улучшить скольжение, чтобы набирать высоту, чтобы сосредоточиться на прокате, а не витать в облаках. И всегда ответ приходил один и тот же: ей надо домой. Женя, несмотря на то, что все время проводила на катке, не могла восстановиться. И причина не в теле, а в голове. Как всегда говорила Этери. Конечно, 11 лет вместе. Она просто тупо скучает по ней. Просто скучает. По глазам. По улыбке. По смеху. По смеху, что бальзамом ложится на сердце. Так осторожно, будто стесняясь. По смеху, ради которого хотелось говорить всякие глупости. Лишь бы услышать. Сделать какой-нибудь глупый комплимент, чтобы увидеть растерянность в этих глазах. Скучала по тому, как после каждого проката руки защищали и успокаивали. Закрывали от всего мира, от всех любопытных, что так и хотели прорваться в этот кокон. Поэтому и бежала к Орсеру. Надеясь, что почувствует то же тепло. И каждый раз ошибалась. Скучала по рукам, которые касались коленок. Цель была одна — успокоить. Вот только от этих прикосновений сердце выделывало такие кульбиты, что позавидует любой атлет. Хотелось выигрывать только ради этого. Чтобы получать поцелуи куда придется. Чтобы потом, после награждения, бежать и искать глазами. Чтобы потом повесить медаль на шею и сказать «люблю тебя». И пусть это ничего не изменит между ними. И пусть это будет выглядеть как просто благодарность. Люблю как маму, как тренера. Неважно. Ради всех этих моментов убивалась, но делала. Ломала себя, разбиваясь на части, но собирая потом в единое целое и выдавая такие прокаты, после которых весь зал стоял и аплодировал. Это любовь. Вот что такое настоящая любовь. Она творит невозможное. До последнего не признавалась в том, что любит. До последнего надеялась, что это просто привязанность. Что ей кажется. Постоянно успокаивала себя: «просто, когда человек постоянно рядом с тобой, он как бы входит в твою семью. И все. И ты любишь его как свою семью. Взять, например, маму. Она же постоянно со мной. Вот я ее и люблю. С Этери точно так же». Но если каждую ночь сны рисуют картинку далеко не платонической любви, ты хочешь-не хочешь, а будешь об этом думать. Верить в это. Надеться. Надеяться, что когда-нибудь сны превратятся в реальность. А потом поняла, что нужно бежать. Она такая глупая. Кто им позволит стоять и целоваться у всех на виду? Где-то глубоко внутри надеялась, что эти чувства взаимны. Нет, она не надеялась. Она знала. Просто смотреть на то, что нельзя взять, невозможно. Невозможно больно. Это как неделю находиться в пустыне под палящим солнцем, круглыми сутками видеть стакан воды и не иметь права сделать глоток. Всего лишь один глоток. Всего лишь один поцелуй. Нет. В Канаде спокойнее. Здесь ее нет. Здесь ничего нет. «Блять, я улетела от тебя через океан, а ты все равно со мной. Еще ближе». И как не поверить в это? Как не признаться самой себе? Призналась. Себе. Но ей ни за что бы не сказала. Почему? Лучше всего было бы молчать. Что она и делала. Все два года видели друг друга, но не смотрели. Почему? Все та же причина. Сейчас жадно впитывали каждое изменение. — Почему не сказала ни одного плохого слова о тебе? — Ну да. Могла бы, например, я не знаю, придумать, в конце концов, что-нибудь. Например, что я вас бью... или ... или заставляю прыгать с парашютом, чтобы вы не боялись заходить на прыжки на льду. Тебе бы поверили. — Этери, — уже задыхаясь от смеха. — Нет, ну а что, — не сдерживая улыбки, — я же тот еще деспот — Да хватит уже, у меня и так живот болит после тренировок, так ты еще заставляешь напрягаться Сидели в обнимку. Потому что их тела так привыкли. И все время, на расстоянии, запрещали себе это. Запрещали даже думать о таком. Только вот запретный плод сладок. Запретный плод вдвое слаще. Поэтому, когда появилась первая же возможность, так и сделали. Этери нежно, но в то же время как-то подозрительно посмотрела на младшую. Она волновалась. Упала? или неправильно выполненный элемент? может, что-то другое? — Вот когда ты у меня тренировалась, живот у тебя болел только от смеха — Вот когда ты меня тренировала, — пародируя, — в животе у меня порхали бабочки. — Ты же их боишься, — улыбаясь нежно. — А может, я люблю и боюсь одновременно. Бабочек, людей. Кто меня поймет? Смело, однако. Но Женя не была бы Женей, если бы не флиртовала с Этери так открыто. Обе поняли, что им уже ничего не мешает вновь продолжить эту игру. Все эти взгляды, прикосновения, шуточки. Однажды Женя пришла в тренерскую (хвала кому угодно, что у тренера Всея Руси была отдельная комната) в полотенце после душа. В одном только полотенце. Ей было тогда 17 лет. Она тогда мало что понимала в этих любовных делах, хотя… но флиртовать ей почему-то нравилось. Почему-то именно с блондинкой. Почему-то только с одной. Этери тогда держалась изо всех сил. «Этери, прости, что в таком виде, просто я нечаянно пролила бутылку с водой на сумку с вещами. У тебя есть что-то на меня?» Куда только она не смотрела. Лишь бы не на Женю. «блять блять блять что делать блять» — мысли в голове. «девочка, ну неужели ты так неаккуратна? так и быть. поищу что-нибудь» — эмоции на лице. Они жили этим общением. Каждая понимала, что внутри все всерьез, но куда этой любви деваться, если нельзя? Правильно. В шутки. Весь Хрустальный уже давно ко всему этому привык. Как-то на одной из тренировок тренер давала указания, кому и что сейчас делать. Женя что-то пробубнила себе под нос и с ехидной ухмылкой стояла, и сверлила взглядом кудрявую. Этери тогда сказала, что когда-нибудь она все-таки укусит Женю. И никто не удивился, когда в ответ послышалось: «ой, Этери Георгиевна, надеюсь, в то самое место, на которое я постоянно падаю» Это была их игра. Это была их жизнь. Но в какой-то момент Жене стало этого мало. Юношеский максимализм играл не на руку. Ни одной, ни другой. А тут еще и Олимпиада. Она должна была занять первое место. Она. Но у судьбы свои планы. — Ты же знаешь, что я люблю тебя. Совсем не как маму. — Знаю, Жень, — ни капли улыбки в глазах, трепетная ухмылка на лице — да, но в глазах — только печаль, — а еще знаю, что нам нельзя