Обморок из темноты,ведущий к тому, в кого влюблен

Холод ночи обжигал щёки, налившиеся алой краской, а сердце билось о рёбра. Минхо смотрел на распахнутую ладонь Хана с этим нелепым следом его чувств, нашедших свою форму в недописанной размазанной фразе. Длинные ресницы мягко щекотали кожу, от того как часто он моргал, пытаясь принять происходящую действительность. По телу била крупная дрожь, усиливающаяся от жара внутри. Минхо не решался сказать что-либо, не пытался контролировать сердце, свое учащенное дыхание. – Я серьезно. Ты мне нравишься, – эти слова снова рассекли воздух. Хан нахмурил брови, пытаясь казаться очень серьезным. Едва ли ему это удавалось. – Нравлюсь? – голос Минхо дрожал так глупо. Хан медленно приблизился к Минхо и осторожно коснулся его руки, которая потянулась навстречу, переплетая их пальцы. – Ли Минхо, ты мне очень нравишься, – Джисон широко улыбался и смотрел в черные глаза, в которых он заблудился еще там: у автомата на 5 этаже. Хо с силой зажмурил глаза и рухнул на Джисона, зарывшись носом в его шею. Кожа на шее Джисона встретилась с горячим дыханием Минхо, запах ночной свежести смешивался с запахом, того, о ком были все его мысли последние 2,5 месяца. Хан продолжал держать руку Ли и сильнее сжимать её в своей. По коже обоих разносился огонь, оставляя следы в виде ожогов-мурашек, настойчиво пытавшихся забраться прямиком в сердце. Минхо боялся открыть глаза и оказаться в той реальности, где не было этих слов Джисона, где он так и не открыл ему свои чувства. – Что теперь? – поглаживая руку Минхо спросил Хан, на самом деле не понимая, какой именно ответ он хотел бы услышать. – Начнем тайно встречаться? – не думая ни секунды выпалил Минхо и следом рассмеялся в свойственной ему манере, как после своей очередной тонкой шутки. – Я не хочу тайно. Надо будет сказать ребятам, – озадачено произнес Хан так, словно решил применить к этому вопросу теорему Пифагора. Минхо перестал смеяться, он почувствовал волну дрожи внутри, от которой хотелось взлететь на сто метров ввысь. Он оторвал свою голову от плеча Хана, на котором ему было приятнее, чем засыпать на самой мягкой подушке после тяжелого дня. Развернувшись в сторону Джисона, пальцами едва коснулся его гладкой щеки. – Я хочу тебя поцеловать. Можно? – Впервые в жизни он так сильно осторожничал, до морозного ужаса внутри боясь сделать что-то лишнее, и потерять ту нить, которой они сейчас связаны с Джисоном. Хан моментально нырнул взглядом в пол, а его уши вспыхнули. Но в ту же минуту он одернул себя и еле-ощутимо, но для них обоих достаточно, начал приближаться к Минхо. – Можно я тебя? Только я плох в этом, точнее, хм, я ни разу этого не делал, – Глаза Хана были распахнуты и направлены на губы парня, которые он так хотел. – Ах, Хани, просто поцелуй меня, пожалуйста, – Хо максимально сократил дистанцию между ними, осторожно притянув Хана за шею практически прямо к своим губам. Они чувствовали теплое прерывистое дыхание друг друга и давящее в груди желание. Тишина вокруг куполом укрыла их от окружающего мира. Тяжелый осенний воздух обволакивал пространство вокруг, но прохлада, зависшая в воздухе, оставалась где-то за тем куполом, когда Хан, закрыв глаза, коснулся приоткрытых губ напротив и увидел яркие искры в темноте, которые отпечатывались на веках. Губы были мягкие и влажные, а касания невесомые и такие неумелые. Едва Минхо ощутил прикосновение, потоки нежности разлились по его телу. Он притянул Джисона еще ближе к себе, так, будто этот поцелуй для них единственное во всем Мире спасение. Минхо наращивал темп поцелуя, сильнее вжимаясь в губы. Джисон растворился в потоке происходящего, втягивая носом раскаленный вокруг них воздух, отвечая на движения. Их первый поцелуй замедлил время, остановил частицы, словно произошел второй Большой Взрыв и образовалась новая Вселенная. Их чувства были похожи на гейзер, извергающий на поверхность мощные потоки, обдавая все вокруг кипятком. Никогда никто из них не испытывал подобного. От этого кружилась голова, но оторваться было практически невозможно и лишь ледяные руки Минхо, которых коснулся Джисон, вернули их в ту Вселенную, где в холодную ночь они сидели на детской площадке, мокрые, после побега под дождем. – Эй, ты замерз и дрожишь! – моментально отреагировал Хан, разорвав поцелуй и взяв обе руки Минхо, он потянув их себе под куртку. – Хм, думаю, что дрожу я не от холода, – Минхо завороженно смотрел в одну точку и этой точкой были глаза напротив. Все вокруг казалось таким нереальным, словно кто-то создал эту действительность специально, чтобы потом бесцеремонно вытолкнуть их оттуда. Хан смущенно отвел взгляд, не выдержав этого черного омута, который затянул его уже так глубоко. Они все еще сидели слишком близко и чувствовали дыхание друг друга, совсем как тогда в комнате, где они прикоснулись друг к другу первый раз и поняли, что такой крупицей им не обойтись. Руки Минхо обнимали Хана под курткой – так теплее, медленно он водил ими по спине Джисона, выводя какие-то причудливые узоры и особое внимание уделяя лопаткам. А Хан пытался не закрывать глаза от того, как сильно ему это нравилось. – Минхо, пойдем в общагу, ты можешь заболеть, – голос Джисона был таким неуверенным и прерывистым от прикосновений, которые Хо был не в силах остановить. – Похоже, что из нас двоих хён – ты, – расплываясь в хитрой улыбке, ответил Минхо. – Я правда не хочу, чтобы ты останавливался, хён, но..¬– Хан резким движением отстранился от Минхо, заставив того широко распахнуть глаза, будто его выдернули из теплой кровати после самого приятного сна, и поцеловал его так быстро, насколько это было возможно для него. Минхо со своими хвалеными кошачьими инстинктами не успел среагировать на эту дерзость младшего. – Бежим на перегонки до общаги, – Хан уже вскочил с лавки, на которой они просидели, казалось, вечность – самую волшебную вечность, и подпрыгивал на месте, давая понять, что проиграть хёну он не хочет. Минхо только рассмеялся и побежал вслед за тем, кто сегодня подарил ему долгожданное исцеление от старых ран.

Чуть больше года назад.

Стояла такая пора, когда солнце старается изо всех сил, но согревать у него едва ли получалось. Объёмные тучи заполонили небо, заставляя забыть о том, какого же оно цвета на самом деле и всегда ли оно было серым. Люди по утрам в эту пору казались безликими, будто у всех на лицах была одинаковая угрюмая маска с безжизненными стеклянными глазами. Ответственность за все это на себя берет холодное утро, с еле пробивающимися сквозь иссиня-чёрную толщу облаков светом, намекая на скорый рассвет. Казалось, что ранняя прохлада должна придавать бодрости, прогоняя последние остатки сна. Но, как это обычно бывает, действует она совершенно иначе: каждый прятался в свой пушистый шарф, находя в нем сходство с одеялом, мирно покоившимся на кровати, в домах, которые пришлось покинуть. Минхо не был исключением. Спрятав нос в теплый клетчатый шарф, который ему подарила мама, быстрым шагом он двигался до остановки. В 6:30 в автобусе всегда были места, всегда было свободно его место в самом конце– у окна. Очки запотевали, застилая пеленой все вокруг так, что Минхо приходилось каждый раз протирать их, чтобы приступить к его ежедневным записям «заметок состояния» в телефоне. Эти заметки он придумал 3 года назад, когда впервые почувствовал то, чего не должен чувствовать парень к своему другу. Холодный пот покрывал его спину, хотелось так сильно кричать и плакать. Когда он оставался дома только с котами, то кричал в подушку, хоть и считал это абсолютной глупостью, а затем рассказывал все Суни, потому что он старший и больше некому. В момент, когда дышать становилось тяжело, а грудь наливалась свинцом, молчать не было сил и он начинал сбивчиво печатать по клавишам, смахивая с экрана упавшие капли из глаз. Таких заметок у него набралось бесконечное множество. Некоторые он сразу же удалял, когда боль утихала и то, что он написал казалось ему жалким, некоторые перечитывал, но чувствовал то же самое – жалость к себе. Но в этом был единственный выход из тюрьмы чувств. Здание школы внутри было практически безлюдным, за исключением охранника и пары учителей, которые уже давно перестали удивляться, что Ли Минхо приходит в школу на рассвете. Одноклассники тоже привыкли, заходя в класс видеть спящего Ли на парте. Ребята в шутку дразнили Минхо и Доёна «сладкой парочкой», за глаза, конечно, так как парни действительно всегда тусовались вдвоем. Минхо обожал это, а Доён, когда узнал, пришел в ярость, но его удалось успокоить, сказав, что это лишь безобидная шутка, не больше. Заняв место себе и Доёну, Минхо формировал из куртки подобие подушки и проваливался в сон, а просыпался уже от громкого приветствия того, ради которого все это затевал каждый день. – Здорово! Ты как обычно самый первый. Тебе реально проще домашку делать в школе? – недоумевал парень, швыряя рюкзак на парту. – Ага, вечером после танцев устаю сильно, – уже привыкший к своей лжи, Минхо отвечал на вопрос друга совершенно спокойно. Доён – это высокий, худощавый парень, с черными, как смоль волосами, которые причудливо завивались, когда на улице было влажно. Минхо особенно это любил, потому что тогда парень выглядел таким мягким, а не занозой с колкими шутками, как обычно. Признаться честно, Миинхо уже и сам перенял эту манеру общаться и даже превзошел своего учителя. Доён был самым близким человеком для него на протяжении шести лет, когда они познакомились в средней школе. Молчать в компании друга было особенно приятно. В такие моменты тишина бережно обнимала за плечи и погружала в абсолютную гармонию, казалось, что их мысли вибрируют на одном уровне, что они не нуждаются в обретении словесной формы. Минхо тогда был счастлив, осознавая, что существует кто-то, способный дополнить его, словно пазл. Доён всегда прерывал тишину первым, какой-нибудь свойственной его характеру фразочкой: – Уф, аж мурашки по коже, ты чего так пялишься? – слова сопровождались раскатистым смехом друга, от которого Минхо мгновенно приходил в себя и с усилием отрывал взгляд. Они любили бесцельно бродить по улицам и говорить о неважных мелочах. Только эти прогулки стали для Минхо сродни ударной волны, которая сквозь года тянулась за взрывом под названием: «я что влюбился в лучшего друга?». В их последнюю прогулку Доён, которому не свойственны разговоры на философские темы, не в силу его интеллектуальных особенностей, хах, в дурака бы Минхо не влюбился, а потому что такие разговоры всегда заканчивались прысканьем смеха от обоих, спросил у Хо: – Мин, ты веришь в Бога? – парень был явно растерян, а Минхо знал, что бабушка Доёна весьма религиозная женщина, привнесшая в воспитание внука нотку консервативности. – Кажется, я уже говорил тебе, что не верю, вряд ли что-то поменялось, даже если этого очень хочет твоя бабуля, – Минхо издал лёгкий смешок, после которого получил укол острым локтем в ребро, от чего свернулся пополам. – Я же серьезно, придурок, – Доён и сам еле сдерживал смех, тем самым умаляя серьезность своих слов. – Я верю, что всеми людьми управляют коты, – Хо снова залился смехом, таким чистым, который был возможен только с Доёном, – ладно, если серьезно, то я верю в человечество, – развернувшись к другу, закончил Минхо. Доён имел множество положительных черт, но его главным проклятием оставался собственный характер: изменчивый и вспыльчивый. Минхо привык к частой смене настроения друга, к тому, что периодически приходится расцеплять его с очередным пареньком, попавшимся под горячую руку. Но он этот поток энергии, который бил ключом из парня, очень любил. С ним он чувствовал себя живее. Улыбка Доёна, как тёплая глазурь медленно стекала с лица парня, а глаза орехового цвета отблескивали в сумерках – А в дружбу веришь? Только не эту, когда вы после школы больше никогда не встречаетесь, – чуть приглушенно произнес парень, украдкой посмотрев на друга. Тупой болью под ребрами Минхо, отозвался вопрос, он чувствовал, что предал их дружбу, потому что не считал Доёна просто другом. Больше не мог. Его план был жестоким: дождаться окончания школы и отдалиться настолько, насколько это было только возможно, пока чувства не завянут, как забытый на подоконнике горшок с измученным цветком. – Я верю в любовь, – Минхо смотрел в пол, осознавая, что сказал непозволительную откровенность, что каждый мускул на его теле выдает в нем любовь, – а ты веришь? – не поднимая глаз спросил парень. – Ого, ты втюрился в кого-то что ли? И молчал? Теперь я и в нашу дружбу не верю, – кажется, Доён был не настолько умным, как всегда казалось Хо. Темноволосый парень с горящими любопытством глазами, шутливо толкал своим плечом плечо друга и продолжал выдавать все новые и новые вариации шуток на тему возможной влюбленности Минхо. – Ага, угадал. В тебя, – Хо не рассмеялся, даже не улыбнулся, но он знал, что друг не поверит. – Очень смешно! – и снова громкий смех Доёна, больно отзывающийся внутри Минхо. Как хорошо, что он не поверил. Как ужасно, что он не поверил. Опять автобус, место в конце, причудливые узоры на окне рисует дождь, срывающиеся капли из глаз, морок мыслей, открытые заметки. «Ненавижу это чувство, ненавижу себя. Я неправильный». Весь недолгий путь от остановки до дома Минхо был запутанным и сложным, казалось, что сегодня была та точка, которую нельзя было исправить на запятую и продолжить делать вид, что ничего не изменилось. Изменилось так много, столько времени прошло с появления этого покалывающего ощущения внутри груди при виде друга. Когда это вообще произошло? Нет, это не было похоже на раскат грома в ясный день, потому что внутри себя Минхо понимал, что влюбился с самого начала, но держал это чувство в себе, пока однажды плотину не прорвало, до того дня, когда впервые появились заметки в его телефоне. До выпускного осталось продержаться еще год, но сердце больше не способно было выдержать. «Если завтра будет солнце, то я признаюсь ему», – глупая игра в слабо с самим собой, он делал так тысячу раз, но сейчас это не пустые слова. Сейчас это было необходимым шагом для выживания. Робкий луч света пытается пробиться через едва заметную щелку на шторах, оставленную Минхо перед сном. Аккуратно ступая на пол, маленькими шагами луч добрался до своей цели – мягко погладил спящего по щеке, приглашая вернуться из мира сновидений. Минхо спокойно дышит, досматривая яркий сон, не догадываясь, что день выдастся солнечным. Сегодня нет занятий в школе, но есть тренировка Доёна по легкой атлетике, после которой они всегда встречаются и идут вдоволь наедаться, а потом долго бродить по улицам, пока не станет совсем темно. Минхо открывает глаза и рукой пытается поймать тот застенчивый луч, который известил о наступлении самого страшного дня в его жизни. Мгновенно подскочив с кровати, он бежит к окну в надежде, что солнце ему только приснилось, но, распахнув шторы, видит синее небо, заполненное кудрявыми облаками, плывущими неторопливо и солнце, раскинувшее свои руки-лучи. – Солнце? Какого…– пытаясь прийти в себя, вырвалось у Минхо. Безусловно он может не говорить сегодня ничего Доёну, он может не выходить из дома, сказав, что плохо себя чувствует. Но так не получится. Искусанные до ссадин губы, ужасно щипало, что давало Минхо четкое понимание того, что он буквально съедает себя заживо от тех чувств, которые у всех людей ассоциируются с прекрасным периодом, а у Минхо с годами тяжелой борьбы, бесполезных слез и ненависти к себе. Пожалуй, сегодня он готов стать фаталистом и уповать на волю судьбы, совершив прыжок веры, зная, что внизу только тёмная пропасть. Сегодня солнцу удалось проделать тернистый путь через свинцовое небо, которое последние десять дней висело мертвым грузом над головой, и пустить свои корни по земле, согревая её. Минхо надел куртку полегче, очки для зрения и свои самые удобные кроссовки, в которых прошел не один десяток километров, хотя он понимал, что прогулки с Доёном не будет, еды тоже, ничего больше не будет. «В них удобно убегать» – с болезненной улыбкой подумалось Минхо. Прихватив телефон, Хо сделал шаг навстречу солнцу и своему освобождению. Вы: Я вышел. Буду минут через 30. Надо обсудить кое-что.

Доён: К чему так формально?? Но я все равно жду тебя после тренировки на стадионе

Минхо шел практически на прямых ногах, так как страх работал против него, позволяя распространяться по телу ядом, парализующим мускул за мускулом, прогрессируя в своем злодеянии с невероятной скоростью. Ладошки стали неприятно влажным, даже такая простая задача, как держать телефон казалась трудновыполнимой. Никакой диалог с самим собой не придавал Хо даже толики храбрости, поэтому он решил прибегнуть к тому, что можно назваться отчаянными мерами. Справившись с дрожью, он разблокировал телефон и зашел в заметки. Читать долго ему не пришлось, потому как все заметки являлись фундаментальной монографией его ненависти и жалости к себе. «Это омерзительно. Удалю сразу после признания» – пообещал себе Минхо. Да, сработало это как нельзя эффективно. Территория стадиона в паре шагов. Дорожки для бега были заняты практически все, так как тренировки атлеты не пропускали, избегая праведного гнева учителя Кан До Су, который держал в страхе, а вместе с этим и тонусе, всю команду легкоатлетов. Сначала Доён пошел на тренировки, чтобы добрать обязательные курсы в школе, а потом втянулся и искренне полюбил это, прямо как Минхо искренне любил наблюдать за ним во время тренировок и взрываться аплодисментами, отбивая обе ладошки до красноты, всякий раз, когда Доён прибегал первым. Вот и сейчас он снова первый, а Хо не хлопает – он еле дышит. Напряжение в груди достигает пика, когда он видит приближающийся силуэт друга, кажется, что сердце вот-вот откажется выполнять свою прямую функцию, пропуская последний глухой удар, отдавая эхом где-то в горле. «Последние минуты он мой друг» – скомканные, словно вырванный лист бумаги, слова толпились в голове, теряющего связь с реальностью Минхо. Первое, что он сделал, поравнявшись с Доёном – жадно и крепко сжал его в объятиях. Даже человек, обладающий крупицей эмпатии, считал бы это разрывающее Минхо чувство отчаяния. Доён слегка отстранил друга от своей груди и заглянул ему в глаза, которые тот усиленно прятал. – Мин, почему писал официально? Обнимаешь так…Ты умираешь, что ли? – Доён был совершенно растерян и обеспокоен поведением и без того обычно странноватого Ли Минхо. Минхо казалось, что его вот-вот стошнит и, наверно, было бы лучше сказать, что он действительно умирает, а это объятия на прощание, потому что это действительно то, чего он сейчас желал. Вот бы земля под ним разверзлась и он упал в черную пропасть, а когда приземлился, через пару месяцев, то никаких чувств не стало бы и этого мира, где он клишировано влюбился в лучшего друга, тоже не было бы. – Умираю ли? Можно сказать и так, – Хо не намерено так долго протягивал каждое слово, от чего лоб друга покрывался испариной, просто слова слиплись в одну массу, которая тянулась, словно резина. – Ты сейчас шутишь, Хо? Давай без прико…– договорить ему не удалось, потому как его друг внезапно обрел ясность разума и решил обрушить на голову Доёна всю лаву, которая бурлила внутри несколько лет, испепеляя на своем пути абсолютно все. – Я ненавижу самого себя так же сильно, как люблю тебя. Опережая твой вопрос, то да, люблю в том самом смысле, как парень должен любить девушку. Только вот я парень и ты парень. Я не могу больше держать это в себе, потому что я действительно умираю, – Минхо решился поднять голову и встретиться взглядом с Доёном, что было безусловной смелостью для него, но вместе с тем окончательным концом. Солнце светило так ярко, погружая в атмосферу приятных летних деньков, когда легкий ветер ласкал волосы на макушке, беспорядочно перемешивая каждый волосок на ней. Только сейчас солнце село прямо Минхо на плечи и обжигало своими лучами и без того закипающего от чувств парня. Щеки пылали алой краской, а дыхание становилось все более обрывистым, потому что в легких не хватало места. Врезавшись своим взглядом в глаза друга, Минхо увидел самый красивый цвет – ореховый, но пришлось отложить романтизацию и столкнуться с правдой. В глазах Доёна читалось разочарование вперемешку с накатывающей агрессией, так как его глаза всегда становились темнее, когда тот злился. – Скажи, что это шутка. Это шутка? – ладонь Доёна сформировала крепкий кулак, чего Минхо не мог не заметить. – Не скажу, потому что это не шутка. Я люблю тебя и уже давно, – Минхо хорошо держался, очень смело. Даже интересно, откуда вдруг это появилось. – Боже, заткнись, меня сейчас вырвет, – парень зашагал туда-сюда по небольшой траектории, крепче сжимая кулак, очевидно ведя внутреннюю борьбу с желанием нанести удар, – то есть как это ты любишь меня? Типа поцеловать хочешь? Дрочил на меня что ли? Лицо Минхо мгновенно перекосило в гримасе отвращения. Он ожидал, что реакция будет далекой от идеала, но не ожидал, что все сведется к такой грязи. Безусловно он мечтал поцеловать его, он много раз возбуждался на него, даже позволял себе отдаться желанию, корил себя, а потом долго испытывал самую острую жалость, которую он так ненавидел. Да, он жил в аду всё это время, но почему сейчас эти слова звучат так омерзительно? Потому что именно это он к себе и ощущал. Сказать ему было нечего, потому что опровергать правду было бессмысленно. Все уже было сказано и осталось ждать только последствий, которые неминуемо приближались, как цунами, которое способно разбить даже камень, не говоря уже о человеческих чувствах. Доён сократил дистанцию и подошел вплотную к Минхо: – Лучше бы ты правда умер. Теперь ты для меня мёртв, – парень, что было мочи, плюнул Минхо под ноги, словно он хранил все эти залежи всю жизнь исключительно ради этого дня, и толкнув того плечом ушел, оставив Минхо стоять под жгучим солнцем. «Спасибо, что не в лицо» – единственная мысль, которая пронеслась у Хо в голове после завершения разговора. Внутри еще не болело, потому что осознание накроет парня гораздо позже, когда он добежит практически до дома в тех самых кроссовках, которые он предусмотрительно надел утром. Да, убегать в них и правда удобно, но, к сожалению, еще не придумали таких кроссовок, которые были бы способны помочь убежать от самого себя. Слёзы были так горьки и предательски обжигали щеки, образуя полоски влаги на них. Сейчас казалось, что это река Хан разлилась из глаз Минхо, заливая лицо. Он знал, что будет так, но почему любить кого-то кажется таким неправильным? Почему он пожертвовал самым дорогим для него человеком? Сможет ли он когда-то полюбить так сильно? Вопросы до изнеможения били Минхо, пока тот не увяз в своей подушке и не провалился в липкий сон. Удивительно, как быстро рушится дружба, как быстро меняется человек, которого, казалось, что знаешь лучше самого себя. Удивительно на сколько быстро может состояться перевод в другую школу, насколько чуткой может быть мама, не проникая в глубину ран сына, а просто внимая его мольбе, отпустить в другой город. Удивительно, что удаление всех заметок с телефона, на пару секунд может подарить чувство легкости, позволяя вдохнуть полной грудью, пока жалось к себе снова не пригвоздила к земле. В голове Минхо выстроилась четкая цепочки, которая срабатывала практически на инстинктивном уровне, что чувства всегда влекут за собой боль. Заметки в телефоне он больше не писал, так как чувств более никаких не испытывал, а малейшее их возникновение отсылало его прямиком на стадион, когда годы изнурительной любви закончились одним плевком под ноги. Год он не общался практически ни с кем, кроме танцевального зала и собственного отражения в зеркале. Но, подобно тому, как реки не спрашивают, когда выйти из берегов, как землетрясение не предупреждает, когда поступят новые разрушительные толчки, так и любовь не спрашивает, когда пронизывающей болью поразить все тело и душу. Пятый этаж, глаза напротив, виноградный вкус – все смешалось.

******

Джисон бежал, наступая ногами в лужи, оставшиеся после холодного ливня, брызги разлетались в разные стороны, заливая кеды. Он цеплялся за холодный воздух улицы и за толстовку Минхо, который уже нагнал и поравнялся с ним. Их смех эхом раздавался по округе, а то лёгкое покалывание разливалось по телу Джисона. Сейчас он не думал ни о чем, один дом сменял другой, как в замедленной съёмке – эффект дереализации. Обычно такие ощущения были спутниками его тревожного расстройство, но сейчас он был поглощён не тревогой, а агонией чувств. Всё, что происходило с ним не казалось чем-то неправильным, наоборот, ему думалось, что самые правильные вещи начинают случаться только сейчас. В его руке лежала рука Минхо, которая была меньше и мягче, а еще теплее, что удивительно, ведь он просидел под дождем на холодной лавке, пока его не нашел Джисон. Пробежка до общежития заняла около десяти минут. Ребята думали о том, что день выдался слишком богатый на бег. Перед входом в общежитие они замерли, как будто зайдя внутрь все изменится, все, что было лопнет и эта пауза нужно была для закрепления всех событий, которые так вскружили обоим голову. Не дожидаясь каких-либо слов, Хан прижался к холодной и влажной одежде Минхо и сжал его куртку на спине. Минхо не сразу среагировал, потому что двигаться было страшно, потому что момент слишком хрупкий. – Обнимешь меня? – не выдержав кольнул Джисон и Минхо едва слышно рассмеялся, обняв в ответ. У них не было намерения скрывать от остальных ребят то, что произошло, но и заходить в общагу, взявшись за руки, они тоже не собирались. Внутри было достаточно тихо, что удивительно, но поздний час давал о себе знать. Чонин и Хёнджин смотрели какой-то фильм, а Феликс, расположившись на кресле рядом с диваном, играл в новую игру. Но как только Минхо и Хан вошли внутрь все остальные выползли из своих комнат и сбились в одну кучу, бегая обеспокоенным взглядом по промокшим насквозь ребятам. – Десять вечера! Вы что попали под тот жуткий ливень? – спросил Чан, подойдя ближе и оценив масштаб катастрофы. – Ага, было дело, – смущенно улыбался Хан, шмыгая носом. Если честно, выглядели они так неловко с этими раскрасневшимися лицами, что только слепой не заметил бы, что между ними определенно что-то произошло. Но, к счастью, ребята были сосредоточены на том, что в коридоре теперь мокрые и грязные следы, которые кому-то придется убирать, а еще на том, чтобы скорее отправить этих бедолаг в теплый душ. – Идите скорее греться под душем. Мы рамён готовили, так что на вас еще осталось, – как всегда заботливо откомандировал Чан. – Вдвоем в душ? – глаза Хана округлились, когда он понял, что безбожно выдает себя с потрохами. – Мы же так и раньше делали, чего ты вдруг? – сведя брови к переносице сказал Чан. – Ай, ладно, пусть сами разберутся, давайте уже, – Чанбин как нельзя кстати оказался самым проницательным. Он бросил на Минхо мягкий взгляд, от которого тот едва сдерживал улыбку и они друг друга поняли. Каждый день теперь был похож на ураган, сносивший все на пути. Перманентное чувство дрожи, расходящееся по телу, каждый раз, когда они видели друг друга. Минхо понимал, что ему больше не нужно себя ненавидеть за то, как горит в груди и переворачивается в животе от каждого невесомого прикосновения к Джисону. Джисон осознал, что больше не должен бродить в темноте в одиночестве, потому что теперь есть ориентир – его чувства, по которым он всегда найдет свет. Засыпать с мыслями о Минхо было куда более мягче, чем пытаться выпутаться из кокона своих тревог, мешающих сомкнуть глаза хотя бы на минуту. Почти неделю они просыпались раньше всех, чтобы побыть рядом, на едине. Усевшись на диван так близко, словно понятия «личное пространство» еще не придумали, их ноги прикасались друг к другу, посылая по всему телу разряд. Да, осознанные касания были куда ярче, чем случайные во время танцевальных практик. Минхо медленно вёл рукой от колена Хана и выше. Смотреть в глаза было все еще невыносимо: щеки начинали гореть так, что казалось на них спокойно можно было бы пожарить яичницу на завтрак. Теперь их поцелуи были увереннее и глубже, что значительно усложняло задачу по сдерживанию пульсирующего по всему телу желания. Перед поцелуем Джисон часто моргал глазами, а Минхо мог поклясться, что видит как его зрачки расширяются, и это зрелище сносило ему голову. Хан целовал жадно и быстро, а Минхо растягивал каждую секунду, как будто дразня младшего. Порой, словно кот, он еле ощутимо мог облизнуть губы Джисона перед поцелуем, от чего каждый участок тела покалывало, а низ живота сводило. Это утро, пятое подряд, когда они сидели в гостиной, в кромешной темноте, в абсолютной близости друг к другу, держась за руки. – Ты по-прежнему так же сильно хочешь дебютировать? – прошептал Джисон практически в ухо Минхо, от чего тот слегка съежился. – Я по-прежнему хочу целовать тебя каждый день, – ужасно довольный своим флиртом, сквозь улыбку сказал Минхо. В Джисон толкнул его в плечо, как делал обычно, когда Минхо не отвечал серьезно на его вопросы, а затем развернулся и прижался к его губам.