ей снится сон

Юле снится сон. На ее коленях — тонкие мягкие светлые пряди, в них не хватает полевых цветов. Чикина оглядывается, за ее спиной бесконечная гладь из ромашек, вдалеке виднеются желтые шапочки созревших подсолнухов, восходящие выше цветов с белыми гадательными лепестками спереди. «Нет, такие ей не подходят, » — хмурит брови Юля и запускает пальцы в белесые пряди, осторожно гладит их, стараясь не разбудить их обладательницу. Юля моргает, сильно сжимает глаза и заклинанием что-то нашептывает. В мыслях разом проносится множество картинок, она выбирает лучшую. Открыв глаза, Юля видит, как рядом с ней из земли начинает проклевываться маленький расточек пурпурного колокольчика. Девушка хлопает в ладоши, тянется к трогательным цветам, срывает и вертит в руках. «Они подойдут, » — думает и улыбается. Чикина с осторожностью вплетает фиолетовое на тонком стебельке в мягкие светлые волосы девушки. Утром Юля долго ворочается, пытаясь воспроизвести в воспоминаниях лицо той девушки, что меланхолично сопела на ее коленях. Целый день из рук валится все, что ни попадя. Бутерброд падает маслом вниз; ашкьюди разряжается сразу же, как она выходит из дома; зонт выворачивается от порыва ветра; в метро ни одного свободного места, полный мужчина наступает на ее кроссы, непременно, всем весом и с пятки. — Ебаный, сука, твой рот, — чертыхается Юля, когда на пути к офису ее обливает одним верным движением колеса по луже камаз. На работе желание сдохнуть увеличивается с трехкратной силой. Клиенты орут в трубку, что заказ не едет уже неделю, а поддержка магазина, то есть, Юля, неклиентоориентированна. Даже фотография любимого пса, привезенная из Курска и поставленная во главе рабочего стола, не спасает. Пес высунул язык и смотрит не обычным поддерживающим задорным взглядом, а с толикой ехидства и сатиры. Юля кладет фотографию в рамке изображением вниз. — Че? Совсем день — хуйня? — вопрошает Кира, коллега из соседнего отдела, с которой из-за ее занятости удается пересечься только пару раз на неделе во время короткого полуденного перерыва. — Не говори, — отмахивается Юля. От лучезарной улыбки юной работницы колл-центра не остается ни следа, что не убегает от взора Медведевой, которая больше всех любила юморные истории Чикиной о совершенно обыденных вещах. Юля умела абсолютно что угодно превратить в потешный цирковой номер, Кира этим восхищалась и иногда, находясь за своим отдаленным ПК в углу помещения, вспоминала шутки Чикиной и прыскала в тыльную сторону ладони. — Даже не знаю, чем поддержать, солнце, — строит рожицу грустного смайлика Кира. — Не могу смотреть на тебя, у тебя какое-то унылое говно на лице. Взбодрись! Вспомни, сколько еще не отвеченных писем в чатах! Скольких еще можно послать мысленно нахуй… Эх, меня вот эти мысли грели бы. — Не грели бы, поработай хоть денек на линии или в чатах, ахуй словишь быстро, — на молодом лбу Чикиной появляются черты напряженных морщинок. Коллега не раздражала, но сейчас подначивала не к месту вовсе. На ее руках пара браслетов, под ними чернильные татуировки, кисть забита чем-то несуразным, в губе прокол, язык вообще в количестве двух штук, на голове кепка задом наперед. Вылитый работник отдела рекламы. Повезло. Что-то было в Медведой для Юли родное, только понять бы что. Они не так часто общались, но именно рядом с Кирой было легче всего. Не зря же уже в течение десяти минут с Юлей не происходит никаких невезений, Кира — талисман удачи. Вечером возвращаться домой сквозь толпу людей, роящихся как в улье, было особенно тяжко. Час пик в Москве — страшная вещь, кого-то затопчут, кого-то разорвут на части, у кого-то закрывающиеся двери метро нос отщелкнут. Дома удача наконец возвращается к Чикиной: сигарет в пачке оказывается больше половины, а огонек зажигается с первого раза, даже не смотря на сквозняк, протиснувшийся через балконные окна. В легких от никотина тяжелеет, а шумящая боль в голове легчает. Перед глазами — кепка набекрень. Юля сдувает этот образ серым дымом. Ночью во сне Юля видит себя со стороны. Спит, как дуреха, руки раскинуты в разные стороны, то ли молящие о пощаде, то ли охотно приглашающие поваляться на перинах вместе с ней. Изо рта предательски скатывается слюна. В окно частного дома (в мечтах Юли — она американка, живущая в доме, как у Галлагеров) прилетает маленьким камнем, что издает звонкий звук удара о стекло. Юля вздрагивает, приподнимается, видит, что в окно снова прилетает камушком. Она на цыпочках семенящими шажками в мгновении оказывается у единственного источника света в этой комнате. На темном небе — луна, полная и яркая, ниже — фонарь, а еще ниже — красивая девушка, больше походящая на юношу, с цветком, прикрывающим лицо. Юля открывает ставни, высовывается наполовину, вглядываясь в знакомый силуэт, за синим абстрактным цветком видит выбивающиеся короткие пряди белесых волос. Утром первым делом открыв глаза, Юля бросается к блокноту и кривыми узорами рисует цветок, за которым так и не удалось разглядеть лицо ее знакомой из царства Морфея. — Дом — работа, дом — работа, заебало, — жалуется в перерывах между звонками Чикина, снимая ненавистные наушники, давящие на топорщащиеся уши. — А теперь меня вдобавок и некая сущность во снах догоняет. Точнее нет, она мне даже очень нравится, это я ее хочу догнать, но не получается. У нее лица никогда не видно. — Че-то ты в заебе, Чикина, — сетует знающим голосом соседка по несчастью Саша, тоже снимая наушники. — Это какая-нибудь клиентка, которой ты доставку случайно отменила, сто пудов. Дозвониться до тебя не может больше, вот и преследует во снах. — Жесть сталкер, — умозаключает Чикина, смотря на свои искусанные ногти. Вспоминает, как этими пальцами вплетала ароматные колокольчики в нежно-белую карешку до плеч. Ежится. Не хватало еще влюбиться в неизвестную из сна. В офисе полным ходом идет подготовка к корпоративу. Начальство обзванивает уже какую пиццерию, добиваясь того, чтобы выделили максимальную скидку для оптовиков. Рекламщики, которых на прошлом корпорате наградили званием «самых креативных», гневно беснуются и рисуют какие-то мотивационные плакаты. У компании очередной день рождения, офис должен быть при параде. — Ебланишь, Чикина? — кидает заскучавшей за своим небольшим столом Юле маркер Кира. — Помогай, раз без дел. — Помогай, раз без дел, — передразнивает с ехидством Юля, подмигивая фотографии своего песеля. — Буду помогать, если вечером не съебешься домой посередине празднования. Кому мне хохмить тогда? — Посмотрим на твое поведение, — смеется Медведева и ведет непринужденную Чикину к своим ребятам, что уже все рукава измарали, рисуя антураж вечера. Одним словом, взрослые. Кира неплохо рисует, выводит незамысловатое граффити с пламенными речами, желающими процветания фирме. Юля опирается подбородком на чужую торчащую в ее сторону коленку, оценивающе хмыкает, думает, что она так каллиграфично буквы не выведет и о том, что она, действительно, не хочет, чтобы Кира уходила раньше времени. — Убери личико, мешаешь, — скандирует Медведева, разворачивая лист А3 в удобное для нее положение. Юля лишь сильнее упирается подбородком и говорит, не отрываясь от костлявой коленки Киры: — Ты мне даже не сказала, чем я помочь-то могу, ощущение, что за своим столом я помогала куда больше. Тебе просто моей компании хотелось? — Хотелось, — отвечает заговорщески за Киру парень с легкой небритостью, сидящий чуть правее. Его имени Юля не помнила. — Ну я дорисую, ты будешь пустые пространства цветом покрывать для яркости, — смущаясь, тихо произносит Кира. Юля поднимает на нее глаза. Странная эмоция на лице Медведевой, будто бы ей не свойственная. Чикина хочет ее запомнить. На вечере, что изрядно затянулся, из трезвых не осталось никого. Начальник вытянул галстук из воротника, использовал его в качестве плетки и шуточно заигрывал со вторым начальником. Маша, что работала здесь только третью неделю, фонтаном блевала в туалете, ее не было видно почти весь вечер. Игорь, что считался главным по сис-администрированию, словил белочку и клялся в вечной любви своей правой руке, все смеялись с него в голос, но по-честному не понимали, прикалывается он или нет. Юля опрокидывала шот за шотом. И откуда у компании столько бюджета на алкоголь для работников для Юли Чикиной? Неоновые огни перемешиваются в одну большую красную мешанину, смешанную с послевкусием чего-то терпкого, явно ниже по градусу. Кира весь вечер рядом, как обещала. Шутит, пьет, шутит, кидает взгляд куда-то на Юлины губы, осечка, пьет, шутит. Они вместе выходят на перекур из душного помещения. Юля на ногах слабо держится, а все равно продолжает играть роль самого забавного сотрудника отдела, виснет у Киры на руке, ноги ей все поотступала, сигарету изо рта норовит выдернуть. Балуется. — Ну-ка хватит, — неразборчиво лепечет Кира, стараясь остаться при сигарете. От непосредственной Юли болезненно тянет внизу живота. Хочется съесть юную, ребра ей пересчитать или пятна родимые, пока не решила. — У тебя всегда столько дел, даже дома че-то умудряешься доделывать, а сегодня что же? Неужели правда моя просьба так повлияла? — Юля еле клеит слова в предложения, наконец отрывая внимание от недокуренной сижки в Кириных губах. — Ты же помогла закончить, — в голове пошлая шутка. Мысли, тихо! — Спасибо, кстати. Кира смотрит на Юлины голубые океаны, что слезно переливаются, на ее улыбку краешками губ, на ее осветленные волосы, что смешным ежиком извечно встают, не обращая внимания на Чикину, которая тщательно прилизывает их ко лбу, стоя у зеркала. Еще Юля у зеркала часто корчит рожицы, Кира заметила это еще полгода назад, когда впервые пересеклась с новенькой, улыбнулась на детскую потеху, а спустя несколько дней заметила за собой странную привычку показывать язык самой себе, смотрясь в зеркало. Они возвращаются в духоту и шум. На улице было приятнее, думается. Приятнее там, где светит шкодливое солнце. Кира пьет, шутит, пьет, шутит, смотрит на Юлины губы и больше не может от них оторваться. Они целуются в тесной кабинке женской уборной, где по соседству все та же Маша, скорее всего, уже уснула. Кирины пальцы проходятся под футболкой Юли, пересчитывая кости. Юля ловит движения и приглушенно дышит в чужие губы. Губы у Медведевой безумно привлекательные, пирсинг отдает привкусом металла. Чикина отвечает на каждое мимолетное прикосновение, давится воздухом, когда чувствует, как аккуратные пальцы поползли под топ. Там тоже ребра, их тоже нужно сосчитать. Кира утыкается Чикиной в сгиб шеи, дышит шумно, переводя дух. — Я так давно этого хотела, что даже страшно, — шепчет Медведева и удивляется своей пьяной искренности. Она готова поспорить, что абсолютно никто из ее знакомых даже задуматься не мог, что ей будет страшно потрахаться с коллегой. Юля удивленно глазками моргает. Ее, оказывается, давно хотели. В сердце ухает. Они закидываются догонкой в размере пары стопочек Егермейстера, тыбзят одну из последних бутылок красного, почти кубарем скатываются с лестницы и бегут по осенней мокрой улице. Юля не скоро вспомнит, что оставила зонт в офисе. В темной арке, где недавно ссал какой-нибудь бомж, Юля спиной ощущает, какая холодная кирпичная стена, а языком, каким необычным бывает поцелуй с человеком, у которого сплит языка. Холодные руки, охваченные тремором, лезут к Кире в душу, куда-то под худи, глубоко. — На такси скинемся? Только, чур, при старом мужике в тачке ко мне не приставать, — невнятно выдает Чикина, поправляя перекошенную одежду на себе. — К тебе тоже относится, — хмыкает Медведева, треплет белесые пряди Чикиной и вызывает такси. — К тебе или ко мне? — игриво вскидывает брови Юля, запоздало замечая, что Кира уже указала адрес до себя. — Ясно, за меня все решили. — Ко мне ближе, дешевле и практичнее. А еще у меня кровать двухместная. В такси Юля вспоминает, как удобно покоился ее подбородок на колене Медведевой сегодня днем. Кладет туда руку, ей тоже будет удобно на Кирином колене. И на бедре. И еще чуть выше. Медведева закатывает глаза, ощущая через ткань озорные пальцы и представляя, что уже через несколько минут они будут хватать ее за острые плечи. В квартире пахнет Кирой. Ну ничего, теперь и Юлей будет. На кровать бухается переплетение из рук и ног. Юле разрешено стонать, не сдерживаясь. Кира облизывает ее шею, проходится мокрыми поцелуями по ключицам, выбивая из Чикиной рваные выдохи. — Я, кстати, когда на тебя смотрела, вообще ни о чем таком не думала, извини, что мне не страшно, — умудряется спиздануть Чикина в пьяном бреду, (резко вспомнив Кирины слова, сказанные в туалете), именно в тот момент, когда серая ткань последнего белья на ее теле уже оказывается стянутой. — Не извиню, — улыбается Медведева и выбрасывает ненужную одежду на другой край кровати. Тонкие пальцы внутри заставляют Чикину выгибаться снова и снова. Медведева запоминает каждый взгляд Юли, ее сорванный голос, сдержанно стонущий, и единожды произнесенное влажным ртом ее имя. Кира сложит это в копилку воспоминаний, а потом ахуеет, сколько засосов ей самой оставили на шее. Юле снится сон. На ее коленях светлые пряди, раскиданные в разные стороны света. В них уже вплетены колокольчики. Юля думает добавить к ним незабудки и васильки, потому что считает, что к белому очень подходит синий. Девушка, что так долго не показывала своего лица Чикиной, сонно переворачивается на спину и смотрит из полуприкрытых век своими темными безднами прямиком в Юлины глаза. На душе лето, а сердце наконец находит покой. У этой девушки рассечены обе брови. Утром Юля просыпается в чужой постели, выспавшаяся впервые за долгое время. Она поворачивает голову и видит на соседней подушке девушку с распущенными нежно-белыми волосами, в которые во сне Юля вплетала синие цветы.