delusion

       Шаг.        Ещё один.        Остановка.        Брови непроизвольно хмурятся, а в горле образуется комок.        — А мы, когда-то, были друзьями, — говорит он, а во рту словно жжёт от желчи, и кончик языка начинает зудеть. Он сглатывает, пытаясь прогнать навязчивые мысли, и неосознанно добавляет, встречаясь с полной тишиной: — Дядя.        Фиолетовый, единственный глаз, словно светится в темноте, окрашиваясь в алый цвет огня, и прожигая в нём дыру, которая, казалось, вполне могла сжечь его на месте. Просто растворит в прах, как от огня настоящего дракона. Люцерис надеялся, что дяде не видно, как его пальцы дрожат, а глаза лихорадочно блестят глупой, абсолютно ненужной надеждой, которая обязана была потухнуть ещё давным-давно.        Исчезнут, оставив после себя лишь невидимые пылинки, которые бы причиняли боль, но не такую сильную, как сейчас.        Люцерис просто надеятся, что ничего из этого не видно и в помине. И что Эймонду слишком плевать, чтобы замечать такое.        Ему же всегда было плевать. Не так ли?        — Были, — спустя долгую минуту, в течение которой он продолжал на него глядеть одной своей радужкой глаз, пустым голосом отвечает Эймонд, настолько механически, что Люцерис начинает сомневаться: а точно ли он человек? Но подумать он не успевает, ведь Эймонд неожиданно делает большой шаг вперёд, и его лицо наконец освечивает оранжевый свет факела. Он снова молчит, а Люцерис и не пытается что-то сказать, сглатывая вязкую слюну во рту. Наконец, дядя снова открывает рот, чтобы сказать тем же холодным, абсолютно бесцветным голосом: — Но сейчас — нет.        «Нет».        Нетнетнетнетнетнет.        Люцерису кажется, словно из него вышибли весь воздух.        Словно рукоять меча Деймона снова ударила его прямо в живот, заставляя захлебнуться воздухом и резко выдохнуть; словно он снова стоит в том маленьком коридоре, весь в крови и в грязи, держа в руках кинжал и смотря на то, как Эймонд истошно крича, падает на землю, хватаясь за глаз из которого начинает обильно течь кровь. Тогда, на миг, он почувствовал себя виноватым, пока не увидел Джейса валящегося на земле, и не убедился в правильности своих действий.        О которых желеет и по сей день, чувствуя пожирающую изнутри вину.        Слово «нет» было равно тем нескольким словам, которые не дают ему спать и по сей день, отравляя всю душу и выворачивая изнутри. Люцерис ощущает, как теряется с каждой секундой, как поступающая паника сковывает всё его тело, а хаос охватывает всё сознание.        Ему плохо. Он не в порядке.        Люцерис резко отводит взгляд от пустого лица Эймонда, поджимая губы и снов хмуря брови.        Ему бы лишь бы не сорваться сейчас.        Лишь бы держать себя в руках.        Лишь бы не осесть на пол, задыхаясь и снова, снова теряя себя в пространстве.        Лишь бы…        Лишь бы не перед Эймондом, который продолжает пристально глядеть на него, будто бы пытаясь проникнуть прямо под кожу.        — Я не дружу с бастардами, — отвратительно медленно произносит Эймонд, и от этих слов, от одного слова бастард, сердце Люцериса сжимается в тисках, тело обливается холодным потом, а желание разорвать себя на куски начинает душить.        Резкий выдох, который слышится в тихом коридоре словно гром среди ясного неба, заставляют глаз дяди разогрется заинтересованными искорками, которые словно пляшут там под какую-то замысловатую песенку, которую иногда напевает себе под нос младший брат Визерис, играя в игрушки или читая очередную детскую книжку.        Он снова делает короткий вдох, и выдох. Хаос в голове не затихает, он крушит всё вокруг, сметает всё со своего пути, а острое, царапающее чувство вины, колотит изнутри, заставляя сгорать в агонии боли. Может быть, когда-нибудь Люцерис и избавится от этого. Ведь сделанное не возвратить, оно будет сжимать его горло в тисках и дальше.        Он теряется, падает и падает, а Эймонд продолжает смотреть на него, и на мгновение, короткий миг, Люцерис замечает оттенок лёгкого беспокойства. Это, словно даёт ему второе дыхание.        Пока оно не сменяется на тот же мороз, который был и раньше.        — С тобой всё хорошо, племянник? — учтиво спрашивает он, слегка склоняя голову набок, и Люцерис чувствует открытую насмешку над собой, ведь этот взгляд, этот глаз, будто так и говорит ему: «ты абсолютно не вырос, Люк».        Он молчит.        А после кивает.        — Вполне. Спокойной ночи, дядя.        И проходит мимо него, никаким образом не задевая плечом и не пытаясь соприкаснутся с ним, гордо приподняв голову и устремляя взгляд лишь вперёд, оставляя все своих переживания тут, в коридорах Большого Замка, хоть голова до сих пор пульсирует от боли, дыхание сбитое, ладошка вспотела из-за волнения, а ураган внутри до сих пор не прекратился. Он оставляет всё тут.       Как и учила его матушка.        И идя по-длинному коридору в сторону в своих покоев, где его, скорей всего, уже заждался Джоффри, Люцерис продолжает чувствовать прожигающий взгляд пурпурного глаза, который дырявит его спину, и которая начинает гореть настоящим огнём.        «Проктялый бастард», — долетает в его спину, и Люцерис наконец разворачивается в другой коридор, мгновенно хватаясь за стенку и делая вдохи-выдохи, опуская голову и сжимая челюсть. Тёмные, вьющиеся пряди волос падают ему на лицо, нежную кожу покрывает табун мурашек. В уголках глаз начинает щипать от накапливающейся там влаги. А в голова мутнеет от переизбытка чувств, и там так и слышится голос матушки: «Что с тобой, мой мальчик?».        Люцерис считал, что он перерос это. Что теперь его с Эймондом разделяет прочная стена, которая не даст ему потеряться в своих собственных чувствах и тревогах. Но сейчас, встретившись с дядей лицом к лицу, Люцерис понимает, как же он ошибался. Тошнота подступает горлу от осознания своей слабости и жалкости. Одного взгляда дяди хватило, чтобы на Люцериса накатила паника.        Как же это противно.        Но… нет. Люцерис просто не может себе такое позволить, не может так низко пасть. Детская привязанность к Эймонду, которая и по сей день заставляет сжиматься его сердце при виде него, не заставит его опуститься до глупых слёз и в этот раз.        Люцерис выстраивал стену годами.        Ведь он Сильный.        Может, кровь Веларионов и не течёт в его жилах, может он и вовсе не «сын моря».        Но в нем крови дракона столько же, сколько и во всех Таргариенах. И это никаким образом не изменится.        Он всё ещё остаётся драконом, а дракон не сгорает в пламени.

×

       — Тут так красиво! — щебечет под ухом восторженная Висенья, оглядывая сад своими любопытными, восхищененными глазами, то и дело бегая туда-сюда, заглядывая под каждый уголок, подходя к каждому цветку и с детским восторгом осматривая его. — Дома таких нет! — невнятно говорит девочка, подходя к сидящему на скамейке Люцерису и тыкая задумвавшегося брата в руку. Тот не обращает внимание, взглядом прикованный куда-то в пространство, пока Висенья обиженно не бурчит, маленьким кулаком ударяя его в бок: — Ты совсем на меня не смотришь, Люк.        Словно проснувшись от долгого сна, Люцерис недоуменно поворачивает голову к младшей сестре, удивлённо спрашивая:        — Ты чего это?        — Посмотри на эти цветы! — уже забыв про свою обиду, восторженно восклицает Висенья, снова указывая на сад. — Давай посадим такое дома, маме понравится! — последние слова она говорит совсем невнятно, но Люцерис без проблем разбирает их.        Она мягко улыбается.        — Конечно. Когда вернёмся домой я обязательно прикажу слугам, — говорит он, нежно погладив младшую сестру по серебристым волосам. Обычная отталкивающая каждое прикосновение людей, Висенья, напротив, лишь улыбается и ближе подходит к нему, позволяя и дальше мягко гладит по макушке. Немного задумавшись, Люцерис спрашивает: — Пойдём к братьям? Они сейчас тренируются на дворе, там и Эйгон с Визерисом.        До этого искрящий взгляд Висеньи почему-то потухает.        Младшая сестре молчит, поджав свои пухлые губы. Люцерис ждёт одну секунду, две, пять, внимательно глядит на погрустневшую девочку, и обеспокоено спрашивает, хватая её за плечи.        — Что случилось?        — Не хочу туда, — после недолгой паузы, слегка заплетаясь языком, отвечает Висенья.        — Но почему? — искренне непонимающие спрашивает Люцерис. — Тебе же так нравилось наблюдать за нашими тренировками, так что случилось сейчас? Тебя кто-то обидел, Висенья?        Она всё так же молчит, опустив взгляд вниз и нахмурив светлые брови. Но когда Люцерис снова повторяет вопрос, взволнованный поведением сестры, Висенья поднимает свой взгляд фиалковых глаз.        — На нас все смотрят, — тихо бормочет она, сжимаясь словно от дискомфорта. Люцерис вздыхает и прикрывает глаза, понимая, что это не укрылось от внимания даже маленькой Висеньи. — Люк, — совсем тихо зовёт она. — Скажи, почему все называют тебя, Джейса и Джоффри. — она хмурится, пытаясь выговорить нетипичное для неё слово. — ба… бас… бастардами!        Это меньшее, что он ожидал в Королевской Гавани.        Мерзкие взгляды людей, которые не прекратились даже спустя столько лет, и лишь усились после их появления вместе с их единоутробными братьями и сестрой, замечает и он. Все так и пялятся на них, о чём-то шепчась между собой и растягивая губы в гнилой ухмылке, указывая на такую заметную различие между ними. Взгляды сопровождают их везде, куда бы они не пошли, где бы не оказались, как и шёпот, которые начинают звучать из всех сторон, как только они оказываются на поле зрения. «Бастарды», — твердится в мыслях каждого, и Люцерис даже не может отрицать этого, понимая, что они вполне правы в своих осуждениях.        Горькую правду он принял давно.        Ещё в детстве, впервые услышав это отвратительное слово из уст Эймонда, в порыве гнева кинутое ему. Но боль, которую он чувствует каждый раз, не прекращается. И больше всего обидно за младших, которым приходится это только-только принимать и осознавать.        На Драконьем камне можно спрятаться от этого позорного клейма, можно проигнорировать и не обращать внимания, ведь никто не смеет и рта открыть в их собственном доме. Но здесь, в Красном Замке, где обитают одни змеи и гадюки, невозможно просто забить. Люцерису жаль, что теперь эту гадость про своих братьев приходится выслушивать и маленькой Висенье.        Возможно, Эйгон-младший и догадывается об этом, знает всё наверняка, в отличие от Визериса-младшего. Но... всё же, это так и должно остаться для него просто догадкой и грязным слухом.        Люцерис на секунду теряет дар речи, даже не зная, что и сказать, а после, собравшись с мыслями, также спокойно начинает говорить, глядя прямо в глаза сестры:        — Это всего лишь злые языки, Висенья, и на нас всегда будут смотреть. Будут смотреть и шептаться, и от это не избавиться. Мы — дети Рейниры, будущей Королевы всех Семи Королевств. Наша мать Рейнира, и такое повышенное внимание к нашим персонам вполне оправдано, — глупая ложь легко слетает с его языка, пока Висенья доверчиво смотрит на него, ловя каждое слово. Люциресу жаль, но по-другому он не может. — Какая разница, что там говорят овцы за спиной у дракона, а, малышка? Почему это должно тебя волновать?        Он в точь-точь произносит слова Джейса, которые тот сказал ему, когда и Люцерис недоуменно спрашивал у него, не понимая, почему все вокруг так враждебно настроены против него и его брата. Люцерис тоже не был готов к этому, не был готов это терпеть. Но Джейс — храбрый и умный братец Джейс — вновь нашёл для него правильные слова, позволяющие ему забыться хоть на время.        Так же Люцерис помогал и Джоффри, когда горькая правда настигла и его, после их последнего визита в Королевский Гавань. Теперь, он бы хотел как можно дальше держать Висенью от таких грязных разговоров.        Его любимая сестра Висенья, такая мягкая и нежная, временами капризная и ворчливая, но любящая всё вокруг, вызывает в Люцерисе только тёплые чувства, пусть он и не признается в этом никому. Она была его единственной сестрой, долгожданным ребёнком в их семье, и Люцерис хотел всегда её защищать и оберегать.        Для него счастьем являются моменты, когда улыбка расцеватает на губах Висеньи, а глаза снова начинаются искриться искорками веселья. Люцерис, проживший счастливое детство в кругу своей семьи, хочет дать такое же счастливое детство и Висенье, чтобы она всегда вспоминала его с улыбкой. Рейнира хорошая мать, Люцерис считает её идеальной, ведь она всегда любила своих детей одинаково, и никогда не делила их, даря всем своё тепло и нежность.        Но всё же… Она всегда так сильно занята, всегда так много старается, что Люцерису хочется дать ей отдых, чтобы она могла вздохнуть с облегчением и заняться собой. Он прекрасно знает, сколько времени и усилий отнимают дети, как тот, кто всегда заботился о младших.        Люцерис хочет помогать ей в этом, поэтому и отдаёт своё время младшим братьям и в первую очередь Висенье.        Быть рядом с ней, заботится о ней и оберегать ото всех. Ее мир ещё слишком хрупок, она не готова к той жестокости, что твориться рядом с ней, поэтому Люцерис готов защитить её.        — Братик Эйгон тоже так сказал, — улыбается Висенья, и тепло разливается внутри Люцериса.        Но приятный момент длится недолго.        Резкие хлопки заставляют дёрнуться Висенью.        — Браво, племянник, — издевательски улыбается во все зубы Эйгон, подходя к ним, и садясь на скамейку рядом с Люцерисом. Он, рассерженый таким резким появлением нелюбимого дяди, сжимает кулаки и тут же встаёт со скамейки, ближе притягивая растерянную Висенью к себе. Эйгон наблюдая за этим, растягивает губы в широкой ухмылке: — Как это мило. Ты так отчаянно пытаешься…        — Брат, — неожиданно раздаётся чей то мужской голос со стороны, заставляющий Эйгона умолкнуть в ту же секунду.        И это вовсе не голос Эймонда.        — Дейрон? — пораженно выдыхает Люцерис, во все глаза смотря на статного, высокого и красивого юношу, которого он бы ни с кем не спутал, даже спустя стольких лет.        Дейрон, внимательно смотрит на него, переводит взгляд на Висенью, которая прячется за его спиной, и искренне улыбнувшись, подходит к ним.        — Привет, Люк, — мягко говорит он, притягивая руку для рукопожатия. Когда растерянный Люцерис пожимает её, Дейрон, резко притянув его к себе, обнимает, хлопнув по спине. Люцерис, неожидавший такого, но всё же не потерявшись, обнимает его в ответ. В детстве они были друзьями с Дейроном, и будучи друзьями расстались. Люцерис думал, что наверное Дейрон будет относиться к нему враждебно, после всего, что случилось между их семьями, но эта дружелюбная улыбка и объятия отогнали подобные мысли. Дейрон каким был, таким и остался. — Какой ты крепкий, — хмыкнул Дейрон, отраняясь от него.        На его губах всё так же играет улыбка, он треплет его по каштановым кудрям, и, машет Висенье, которая робко улыбается ему, кажется, посчитав его куда симпатичнее Эйгона, от которого она шарахнулась.        — Ну какое милое воссоединение семьи, — насмешливо вмешался Эйгон, буквально развалившись на скамейке. Люцерис кидает на него раздраженный взгляд. Он всегда считал его ублюдком, портящим моменты. — Но, брат мой, почему ты меня прервал? — интересуются Эйгон, строя фальшиво-недоуменный вид и глядя на младшего брата, который тяжко вздыхает. — Девочка должна знать, что живёт с…        — Ради Семерых, заткнись, дядя, — не сдержавшись, выплёвывает Люцерис, сжимая кулаки и с чистым презрением во взгляде смотря на Эйгона. Но тут же прикусивает язык, осознавая, что так открыто проявлять свою агрессию не стоит. — Просто… не надо, — выдавливает из себя Люцерис, и Эйгон, ублюдочный Эйгон, лишь с мерзкой улыбкой качает головой, с наслаждением смотря на панику в лице Люцериса.        Ему это доставляет удовольствие, он уверен.        Но ситуацию спасает Дейрон.        — Как зовут юную принцессу? — заинтересованно спрашивает Дейрон, взглянув на до сих пор прячущуюся за спиной Люцериса девочку.        Люцерис, решив, что ей стоит познакомится со своими дядями, поднимает её на руки и мягким движением гладит по спине, одобряюще улыбнувшись ей, когда Висенья с немым вопросом посмотрела на него, будто бы прося разрешение.        — Висенья, — смущённо отвечает она, обняв Люцериса одной рукой за шею.        — Меня зовут Дейрон, — представляет себя дядя, а после указывает на своего брата: — А это — Эйгон. Мы твои дяди.        Эйгон, вполне дружелюбно улыбается девочке, когда она смотрит на него, больше не выглядя как чёртов мудак, и кажется, не пугая Висенью как минутами ранее, и что она не отворачивается от него. Обычно, Висенья просто не смотреть на людей, которые ей не нравятся, прячась от них.        Дейрон ей нравится, это можно определить по тому, как она тянет руки к его волнистым волосам, с восхищением осматривая и трогая их.        Люцерис рад, что Висенья не задаёт вопроса, что имел ввиду Эйгон. Дядя как всегда в своём репертуаре, и если бы не Дейрон, сумевший спасти ситуацию, он не представляет, как бы всё объяснял ей, ведь она еще совсем маленькая. Висенья очень любопытная и капризная, и она сильно обижается, когда от неё что-то скрывают или не говорят.        А её обижать он не хочет.        — Сколько тебе лет? — спрашивает Эйгон у Висеньи.        — Три, — отвечает Висенья.        — Как ты хорошо говоришь, — изумился Эйгон, округлив глаза, будто это его правда удивило. Висенья, коротко улыбнувшись, гордо задрала подбородок. — Мейлору пять, но у него до сих пор проблемы с речью, — проговаривает дядя, обращаясь скорей к Дейрону, чем к Люцерису.        — Мейлор? — переспрашивает Висенья с детским интересом.        — Да, — кивает Эйгон. — Мой младший сын, — в тоне дяди появляется некая теплота и его лицо смягчается, и это даже удивляет Люцериса, никогда не видевшего такого Эйгона. Похоже, помимо любови к алкоголю и к Солнечному Огню, в нём присутствует любовь и к собственным детям. Что и, наверное, неудивительно. — Хочешь встретиться с ним, принцесса? Он будет счастлив, ему как раз не хватает друга, — спрашивает Эйгон.        — Да, хочу, — с энтузиазмом отвечает Висенья, радуясь тому, что она сможет с кем-то поиграть.        — Тогда пошли, — поднимается с места Эйгон, притягивая руку.        Люцерис резко хмурится.        — Брось, Люк, — заметив выражение его лица, махнул рукой Эйгон, поняв то, что племянник этому не особо рад. — Я тебе что, изверг какой-то? — указал он на себя рукой, приподняв брови, словно искренне недоумевая. — Всего лишь отведу принцессу в покои Хелейны, там мои дети. Висенья познакомится со своими кузенами и поиграет с ними. Думаю, рядом с тобой она уже заскучилась.        — Можно, Люк? — с надеждой спрашивает его Висенья, взяв его лицо в свои маленькие ладони и резко разворачивая его голову к себе.        Глазам, полным надежды, сложно отказать, но Люцерис отрицательно качает головой. Мать убьёт его, если узнает, что он отпустил Висенью с Эйгоном, да и он не питает особого доверия к своему дяде. Это будет глупым поступком, к тетё Хелейне может отвезти и он сам, если мать даст ему разрешение. И так будет безопаснее.        — Нет, мы уже достаточно нагулялись. Матушка будет волноваться, — строго заметил он, и Висенья разочарованно опускает его лицо.        Она грустно поджимает губы, но не возражает, а Дейрон, кажется понимая переживания Люцериса, не говорит ничего, просто наблюдая за ними. Эйгон пожимает плечами.        — Ну, как хочешь, — особо не расстроевшись, говорит дядя. — Приятно было познакомиться, юная принцесса, — улыбается Эйгон. — Ты куда приятнее и симпатичнее своего тёмноволосого братца, — ядовито проговаривает он, и кинув напоследок на Люцериса насмехающийся взгляд, уходит.        Веларион закатывает глаза, чувствуя укол боли внутри, но внешне это никак не выдавая, и по крепче прижимает к себе уже уставшую Висенью, которая обняв его за шею обеими руками, кладёт свою голову на его плечо.        — Когда ты приехал? — обращается он к Дейрону, который садится на скамейку, смотря на него снизу вверх.        — Вернулся из Староместа два года назад.        — Ты в Королевской Гавани уже два года?        — Получается так.        Люцерис удивлённо расширил глаза. Он не знал о том, что дядя проживает здесь уже такое долгое время. Он считал, что наверное, Дейрон до сих пор обучается в Староместе, отправленный туда ещё в совсем в юном возрасте.        Дейрон внимательно осматривает Люцериса, взгляд его пронзительный и задумчивый, будто он делает какие-то пометки в своей голове, и на его губах снова зажигается мягкая, братская улыбка, которая была присуща ему одному.        — Рад наконец увидеть тебя, спустя столько лет. Когда я уезжал из Красного Замка, ты был таким мелким сопляком, который вечно лез в руки человека и по всюду таскался за Эймондом, — вспоминает Дейрон, глядя на Люцериса, словно пытаясь увидет его эмоции. — К нему почему-то ты был привязан сильнее, чем к нам, — тише добавляет он, и если что-то и дрогнуло в Люцерисе, то только внутри. А снаружи он сохраняет своё равнодушие, хоть и паника мельком подступает к его горлу.        Он сглатывает.        Когда-то, в далёком детстве так и было. Когда они были невинными детьми без злых мыслей, играющими и не считающими друг друга врагами, как сейчас. Когда-то он бегал за Эймондом, просился ему на руки и считал его куда интереснее Джейса, который в свою очередь, был ближе к Дейрону, за счёт их общей кормилицы, с детства «связанные», как отзывались они сами.        А Эймонда он поначалу раздражал. «Мелкий пиявка», называл его он, каждый раз сбегая от него, не желая дружить с маленьким ребёнком, пока, в итоге, не принял его.        Они правда когда-то были друзьями. И наверное, у Эймонда были к нему тёплые чувства, раз в детстве, он простил ему даже тот глупый розыгрыш со свиньёй, в котором Люцерис принял участие лишь из-за уговоров Джейса, потому что был слишком мал, чтобы понимать, как на самом деле это плохо. Будучи совсем ещё ребёнком, он легко вёлся на разговоры старшего брата и дяди Эйгона, за что, после и сожалел, ведь грустные глаза Эймонда, сильно ранили его.        Эймонд был добр, мил и чуток с ним. Он учил его читать, рассказывал истории старой Валирии, делился тем, что узнавал сам и относился как к собственному младшему брату.        До того дня, когда он и его семья уехали на Драконий Камень, отдалив их друг о друга, а после, в тот злополучный день похорон тетушки Лейны Эймонд лишился своего глаза. По вине Люцериса. Веларион даже элементарного «прости» не сказал, не пришёл проведать его, и он подозревал, что вряд ли, дядя его ждал. За глаз, Эймонд пожалуй никогда его не простит.        Никогда и ни за что.        Люцерис отвёл взгляд в сторону и погладил Висенью по голове. Кажется, она заснула.        — Да, — бесцветным голосом отвечает он. — В детстве он был куда веселее, чем сейчас, — шутливо говорит Люцерис, улыбаясь, и желая того, чтобы Дейрон не поднял тему про глаз Эймонда.        Про это говорить он не хочет. Он не простил себе этот позор.        И Дейрон, конечно же, промалчивает. Он всегда был лучше своих братьев, хотя и Люцерис считал, что наверное годы разлуки изменили его.        — Виделся с Джейсом? — спрашивает Люцерис.        — Да, — кивает Дейрон, и больше того тепла, которое всегда присутствовало в нем, когда речь заходила о его лучшем друге, не наблюдается. Наверное, что-то всё-таки изменилось. — Был удивлён увидеть твоего младшего брата, Джоффри. Он так похож на тебя. Сначала, я подумал что это ты.        — О, так ты познакомился с Джоффом.        — Да, — хмыкнул Дейрон. — Дерзкий мальчик.        Люцерис ухмыляется. Про его схожесть с Джоффри говорили им все, кому не лень, чаще всего указывая на беспорядочные кудрявые волосы, которые у Джейса, напротив, были прямыми и черты лица. Но похожи они были только внешне, абсолютно не сходясь характерами, что и было причиной их частых ссор и драк.        Висенья на его руках тихо сопит, что-то бормоча себе под нос, и сонно сжимает его волосы, сильнее зарываясь носом в его шею, так, что он чувствует лёгкую шекотку от её горячего дыхания на своей коже. Люцерис убирает её длинные волосы, которые лезут ему на лицо, чувствуя приятный запах цветов, исходящий от них, и щемящую нежность внутри себя.        — Я пойду, Висенья уже уснула, нужно отвести её к матушке, — говорит он Дейрону, а тот лишь кивает, напоследок улыбнувшись ему и сказав: «ещё увидимся».        Прижимая к себе Висенью, Люцерис выходит из сада, чувствуя пристальный взгляд на своей спине.

×

       Холодно.        Очень холодно.        Он был абсолютно с босыми ногами, в одной белой рубахе и в чёрных штанах.        Он стоял на огромном поле.        Влажный воздух касается его щёк, оставляя после себя табун мурашек, и запах гари и крови щекочет ему нос, заставляя голову мутнеть от тошноты и глаза расширяться от того, что представляется перед его глазами.        Сотни тел лежали на поляне, в золотых доспехах и черно-красных плащах, с гербом Таргариенов, который был вышит на нём. Трёхголовой дракон словно глядел на него, гипнотизируя своим взглядом, и Люцерис сглатывает, ощущая мелкий страх. Кровь была везде, она большой лужицей растекалась по поляне, и ступая по земле, Люцерис чувствовал, как его ноги окрашиваются в алую жидкость.        Мерзко и холодно.        Мёртвый звон тишины окружал пространство. Люцерис рассматривал каждого солдата, лежащего на поляне, чувствуя, как омерзение подступает к горлу, а пальцы начинают мелко дрожать от ужаса того зверства, что сотворили с ними. Он походит к одному из них, лежащему на спине, с пустыми, мёртвыми глазами. И в этих глазах Люцерис видел те пережитые им страдания, которое парень успел испытать перед своей смертью. Совсем ещё юный, и Люцерис с грустью подумал, что наверное, не старше его самого и в несколько лет, но уже увидевший ужасы войны. У солдата отсутствовали обе руки, как и нижняя половина его лица, словно кто-то откусил ему его, и от этого омерзительного вида тошнота подступает к горлу. Всё его лицо было залито кровью, а ожоги украшали все открытые участки его тела, и лишь серые глаза, были всё так же выразительны и ясны.        Люцерис, снова оглядывается вокруг, ощущая подступающую панику.        Всё было просто в крови. Некоторых солдат было невозможно опознать, ведь их лица просто отсутствовали. Буквально. Лишь кровь и мозги. У кого-то не было ног, рук, глаз, половины тела, а кто-то был и вовсе обожжен до тла, эта картина всё больше шокирует недоумевающего Люцериса.        Он пятится назад, судорожно вздыхает, не понимая, куда он попал и что здесь случилось. Дыхание сбивается, а голова мутнеет ещё сильнее, и он прикрывает глаза, пытаясь унять эту дрожь во всём теле.        Мгновение.        И в его синих глазах загорается пламя.        Он не подавляет вздох, когда видит, как поляну начинает окружать огонь, заставляя гореть кожу адским жаром и кашлять от дыма. Тёмная тень пролетает прямо над ним, и тело Люцериса тут же холодеет от ужаса. Дикий огонь проходит прямо вперёд, и тела мёртвых солдат горят перед его глазами. Слышится сумасшедший смех, и дикий рокот сотрясает всю землю, сковывая лёгкие. Люцерис резко оседает на землю, теряя связь с реальностью и бесконечно слыша крики и мольбы, которые раздирают его душу на куски, царапая изнутри.        Это причиняет ему боль.        Ему плохо.        Он сходит с ума.        Люцерис закрывает уши в попытках избавиться от невыносимых воплей, сильнее давя руками на свои уши, лишь бы заглушить это, лишь бы прекратить это слышит. Люцерис чувствует, как воздух кончается в лёгких, как горло сжимают в тисках, и он начинает задыхаться и отчаянно пытаться дышать, лишь бы сделать хоть какой-нибудь вдох. Крик боли застревает в горле.        Тело дрожит. Земля дрожит.        Всё дрожит.        Огонь не прекращается, он окрашивает всё вокруг, также как и кровь, которая падает ему на лицо, стекая по щекам и подбородку. Он сжимает кулаки, снова жмуряясь и поджимая губы, ощущая металлический привкус крови на кончике языке, который тут же начинает жечь словно от яда.        Услышав Драконий рёв, Люцерис резко поднимет голову, смотрит на проклятую поляну и, резко застывает.        Кровь.        Кровь везде.        И на руках и на лице, практически во всём теле.        Хочется кричать. Орать. Молить и вопить.        Горло пересыхает, глаза расширяются до невозможных размеров, а мысли просто останавливаются. Всё останавливается.        Он не чувствует собственных слёз. Они текут по его щекам вместе с алой кровью.        Люцерис хотел проснуться. Прекратить весь это кошмар.        Потому что там, в чёртовом центре поляны, среди кучу веток, камней, мёртвых тел и внутренностей людей, лежит Джоффри. Абсолютно целый Джоффри, у которого присутствуют все конечности, у него нет уродливых ожогов, и он смотрит прямо на него, и лишь стеклянные глаза говорят о том, что их обладатель мёртв.        Джоффри лежит в центре поляны, в луже крови, раскинув ноги и руки в сторону. И он горит, превращаясь в пепел прямо на его глазах.        Глухой крик, наконец, вырывается из его уст, сотрасяя всё вокруг.        — Люк, чёрт возьми, проснись наконец! — кто-то трясёт его, крепко вцепившись в плечи.        Люцерис резко вскакивает с постели, глаза лихорадочно блестят, а грудь вздымается и опускается, и он, наконец вдыхает такой желанный воздух. Влажные волосы прилипли к виску, и такую же влажную кожу тут же покрывают мурашки от холодного, ночного воздуха, который обдувает из приоткрытого окна. Лунный свет падает на того, кто сидит на краю его постели.        А перед ним сидит Джоффри.        С растрепанными каштановыми кудрями, падающий ему на лицо, заспанным видом, красным пятном на лице от подушки и обеспокенными синими глазами, которые смотрят на него шокировано и недоуменно, со страхом и беспокойством. И, не отдавая своим действиям никакой отчёт, Люцерис резко хватает его за лицо и притягивает к себе, буквально сталкивая носом и машинально трогая каждый участок, словно сошедший с ума безумец, шепча непрекращая:        — Живой, живой, ты живой, Джофф, живой...        — Люк! — пытается отцепить его руки Джоффри, испуганный таким поведением брата, но Люцерис не позволяет, лишь так же резко и неожиданно, сгребает его в свои объятия, уткнувшись носом в его плечо и сильно, слишком сильно прижимая к себе, не давая двинуться и на миллиметр.        Паника бурлит в нем.        Тревога бьёт по голове.        Страх поглощает его всего.        В мыслях до сих пор мёртвый Джоффри, горящий в огне дракона и пустыми глазами смотрящего на него, словно безжизенная кукла. Люцерис до сих пор чувствует запах гари и крови, ядом оседающий на его языке, словно это было в реальности. Хочется выплюнуть и ополоснуть рот водой, лишь бы избавится от этого вкуса.        Он жадно вдыхает и выдыхает родной запах брата, зарывается пальцами в его волосы, и словно зверь, поймавший добычу, не отпускает от себя, ощущая на себе руки брата, и как Джоффри начинает быстро гладить его по спине, сжимать его макушку, и точно так же, как он ранее, шептать: «всё хорошо Люк, всё хорошо, я здесь, я с тобой».        В его действиях нет ничего нежного, лишь желание показать что он здесь, что он реальный и что он никуда не исчезнет, если Люцерис его отпустит.        Но он слишком боится.        Снов про смерть брата слишком много в последнее время.        Они слишком яркие и живые, словно всё это наяву, словно его брата правда сжигают огнём.        Он не может позволить себе отпустить его, не может.        Ему нужно успокоится, понять, что это всего лишь сон, а не реальность.        Ему нужен Джоффри.        Лишь брат рядом с ним. Лишь живой и невредимый.