Kirikizu

      В шрамах нет ничего страшного.       Рейджи просто не любит их. Скрывает под рукавами кофт, отрасчивает челку, улыбается натянуто и отвлекается на песни той айдол-группы.       Мальчику они напоминают о побоях отца и плохом детстве.       Чако хмурится, но также меняет темы с неприятных на позитивные, зачем-то унижая себя перед одноклассником.       Мол, «ноги, как сардельки», «вот умру — смогу переродиться в красотку» и прочая лабуда.       Минэгиши не понимает ее. На кой заниматься оскорблениями себя, причем осознанно, перед своим другом? Она его, типа, так поддержать хочет?       «Ну, хреновое подбадривание это, Сакуко».       Страшнее не столько шрамы внешние, сколь надрезы внутренние, когда душа заливается кровавыми слезами. Гэн это знает…       Слишком хорошо знает.       Сам же когда-то без задней мысли, от внушений Юко-сан, схватил нож, сам же пырнул отца Рейджи — и все ради защиты этого идиота. Сам же глотал слезы, сам же потом шпынял его, потому что тот и вовсе не замечал его боли, — а ведь просто хотелось с ним нормально поговорить, — и так и живет с этим бременем до сих пор.       Поэтому и считает буллинг идиотским занятием. Ровно как и принижение себя. Как и то, что Рейджи скрывает шрамы.       Они торчат сейчас у ворот, друг напротив друга, и Минэгиши, не сдержавшись, отодвигает челку парня, проводя мягко подушечками пальцев по шраму.       Про рыбку, вот, напомнил. Что Рейджи дурак — напомнил. А сам…       Еще больший дурак.       Он прислоняется к его макушке носом, зарывается пальцами в каштановые волосы и приобнимает другой рукой за плечи.       Он готов взять на себя все грехи, если это сделает Рейджи счастливым.       — Если тебе так легче, то можешь все повесить на меня. Все свои беды. Можешь обвинять меня, в чем угодно, если перестанешь мучить себя тревогой. Только… Не умирай.       Ведь только ради него Минэгиши еще живет, а не существует. Только этот парень останавливал его от порезов и «кончины».       Гэн хочет прикоснуться к этой отметине еще раз и стереть ее со лба… друга.       Вовремя одергивает себя и вместо этого спрашивает застывшего парня:       — Тебя проводить до дома?       Рейджи мотает головой судорожно, съеживается, но не отодвигается.       Топчется на месте, прячет взгляд за челкой и бурчит:       — Я постараюсь, Гэн.       Они без уточнений понимают друг друга.       Друзья детства, как никак.       Минэгиши поджимает губы. Он не хочет давить на него, но готов завернуть Куросэ в футон рулетом, лишь бы не вздумал снова «учудить».       «Ты должен жить, Рейджи», — проскальзывает сама собой мысль, — «Я готов тебе помочь во всем. Ты же знаешь: я лю-»       — Уж постарайся, — треплет его челку на прощание, махнув рукой и не оборачиваясь.       А не то развернется к нему и не сможет уйти.       Как и всегда.       Рейджи — его первая любовь, тот, ради кого он совершил преступление.       Ради кого он до сих пор готов на многое.       Пусть и безответны будут его чувства на всю оставшуюся жизнь, он сделает все ради него.       Своего личного шрама внутри грудной клетки.