Сорваться с неба

Спустя неделю после отмеченного дня рождения мысли Шастуна неотвратимо повернулись в одну-единственную сторону. В сторону пиздеца, в которую, по правде говоря, ни один из людей никогда не желал поворачиваться, но у них, естественно, никто перед этим действием их жалкого, ни на что не влияющего мнения не спрашивал. С течением времени в его доме реально происходило что-то странное. И, как назло, Антон понял это далеко не после того, как четыре раза за неделю заставал одни те же цифры на часах — не изменяющие себе три двадцать. И каждый раз он думал, что это весьма пиздецово, что, безусловно, глупо отрицать, но дальше этих бесполезных мыслей ничего не выходило. Нет, Антон сделал тот не слишком четкий вывод даже не после того, как практически все друзья до единого как-то ненароком вспомнили да и обмолвились, что им после посещения «дня рождения» Арсения пришлось перенастраивать время в телефоне, потому что оно у каждого из них отставало на шесть с половиной часов. Кроме Сережи, у которого оно отставало на шесть двадцать, потому что он десять минут на улице стоял и курил перед тем, как зайти в квартиру. Высшая степень хуетажа, — в тот момент подумал Шаст, — и эта мысль тоже никаких разумных плодов своим появлением не дала. Ну, просто совпадения, магнитные бури, ретроградный Меркурий замедлил движение, Луна закрыла Марс, да ледник какой-нибудь паршивый где-то в Антарктиде растаял, зачем же сразу разборки какие-то устраивать? Но стоило по истечении восемнадцати дней наступить субботе, как Великий разум Антона Шастуна стартанул в нужном направлении. Они в тот день вместе с Арсением ходили в ювелирный под предлогом того, что у Антона так-то тоже день рождения не за Кудыкиными горами, и потому он хочет заранее порадовать себя, ибо, как известно, лучший подарок — это подарок, сделанный своими руками. Вот он и решил сделать себе подарок, своими же руками. Присмотрит кольцо и купит. По уровню понимания контекста Шастун явно не столь далеко ушел от Арсения, который среди людей едва ли два с половиной месяца жил, а не два... дцать восемь лет. Почти двадцать девять, вообще-то, что совершенно не помогло исправить и без этого нелегкую ситуацию. На улице вовсю развернулось начало апреля, которое должно было подразумевать под собой разбросанные по всей поверхности кучи грязи, и Шаст всегда, из года в год на этой почве чувствовал ужасный дискомфорт по причине ежеминутного мытья полов в прихожей, отсюда же постоянного мытья обуви, и, как вытекающее обстоятельство, вечное застирывание задних сторон джинсов, которые нет-нет, да и покрывались после каждой вылазки на улицу коричневыми крапинками, точно на них серанул бегемот, размахивающий своими какашками во все стороны. В частности, в стороны светло-синих антоновских джинсов. А в этом году хуй да ни хуя, как это в народе называлось. Ни разу ему еще не пришлось браться за чистку ботинок, джинсов, ковра и полов, хотя грязища на улице царствовала в полную меру. Незначительная и, вроде как, довольно играющая на руку деталь Шастуну, который, как обычный среднестатистический человек, не писался кипятком от перспективы вечной уборки, приборки и стирки, но жопа-то невольно напряглась, и тут уж ничего не сделать. Именно поэтому он в абсолютно грязных говнодавах, ныне зовущихся берцами, а на тот момент полностью оправдывающих свое новое название, в один из вечеров топтался по ковру, разводил грязь как только мог, отчаянно пытался не слушать, как истошно ревела в груди внутренняя чистюля... А на следующий день проснулся и почувствовал, что его не такая уж слишком скудная на различные оправдания паранормального дерьмища фантазия тупо забуксовала в сухом песке самых конченых мыслей, не находя оправданий тому, что грязи нигде так и не осталось. Абсолютно каждая складочка коврика была по-прежнему чиста и девственно невредима, но не такой чистотой, точно ее кто-то тайно вымыл, а просто в самом деле нетронутой. И тут Шаст вдруг словил окончательное осознание того, что не убирался в квартире уже два месяца. Не находись он в паранормальным образом сложившихся условиях, он бы однозначно засрался по уши и погряз в пылище сверху донизу. Там бы плесень и грязь до соседей на первом этаже доползли бы, несмотря на собственный шестой. Если бы даже не самостоятельно дошли пешочком. Получается... А что тут получается? Что-то невозможное, приводящее Шастуна в крайнее беспокойство, получается. О сделанных наблюдениях Антону пришлось молчать. Всем молчать. И друзьям, и Арсению. Ибо он, конечно, пусть и оптимистично настроен, но шизофрения у лиц мужского пола имела свой пик заболеваемости аккурат в возрасте тридцати лет, а ему до этого числа всего один раз на новогодние праздники по пятнице Шерлока Би-би-си пересмотреть осталось... Как только Антон встал на путь паранойи, который он умело маскировал под менее удручающее и пугающее «внимание к деталям», ему, как там сейчас модно было говорить среди молодежных подростков, пришлось «тотчас прозреть и охуеть». Ладно, не то чтобы «тотчас», но три дня, по сравнению с двумя месяцами — это вполне крохотный промежуток времени. Если коротко: у него был бесконечный холодильник. И вновь это могло бы прозвучать просто колоссальных масштабов как круто, но, боже правый, на самом деле Шастуну было плевать с высоты Тауэрского моста на такую «удачу». Бедные студенты, он уверен, если бы знали про его «магический холодильник», либо спиздили бы его ночью через окно, либо за любые деньги выкупили. Учитывая то, что они бедные, перевес в сторону первого варианта казался очевидным. В четверг Антон сделал им с Арсением бутерброды, перед тем как сесть смотреть «Пиратов Карибского моря», и ненароком брякнул, что сыра совсем маленький кусочек остался, надо бы завтра сходить и купить новый. В перерыве между вторым и третьим фильмом Шаст изрезал этот желтый огрызок подчистую, что он прекрасно запомнил хотя бы потому, что слегка порезал палец из-за неожиданного «просматривая второй фильм, я сделал вывод, что на вашем языке есть два схожих выражения с совершенно противоположным смыслом...» — со стороны Арсения. Антон дослушивал его рассуждения, дословно звучавшие как: «Вот выражение «не говори» — означает согласие с чем-то, насколько мне подвластно было это понять, а выражение «не скажи» — несогласие с чем-то. Это забавно и интересно», — уже будучи с перевязанным пальцем и второй порцией поставленных в микроволновку бутербродов. Наутро Шаст встал с порезанным пальцем и, сука, куском сыра того же размера, что и вчера, спокойно устроившимся на том же месте в холодильнике. Фантастика. Просто фантастика. Желание со всего разбегу въебаться башкой в стенку от непонимания происходящего существенно не отличалось от уровня абсурдности и парадоксальности всего этого «происходящего». Творилось что-то ненормальное и точно не без вмешательства одного инопланетного бедокура с фиолетовыми шампурами в голове. А сам он молчал, как... Как обычно. Ну да. Никаких отличительных признаков подозрительного поведения таким образом не выявить. Арсений ведь нечитаемая книга, слова которой мало того что состоят из смеси четырех вымерших языков, так еще и предложения оной читаются в обратном порядке. Оставалось только про свою догадку спросить напрямую. Завтра как раз должен выдаться один из трех дней, когда это можно в открытую сделать.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Антон предложил Арсению прогуляться. Без особых на то причин в виде какой-нибудь покупки или с целью ознакомления его внеземного (исключительно в прямом смысле этого слова) зада с чем-то интересным и человеческим. Нет, просто так. И потому что выглядеть тот стал немного... Неважно. Под расплывчатым описанием этого состояния Антон понимал именно расплывчатое описание его состояния. Пусть Арсений и по природе своей бледный, но в последнее время стал будто бы бледнее обычного. Кажется, дотронешься до него лишний раз, чего Шаст, по правде говоря, не делал больше двух недель, со времени того самого вальса посреди зала — и он кучкой прозрачных листьев осыплется у ног. А глаза, прежде такие голубые, что посмотришь дольше секунды — уже захлебываешься, точно в океане — потускнели до сероватого цвета, в которых Антону если и захочется захлебнуться и потонуть, то это сойдет за то, что он с трехсотметровой скалы прыгнул в прудик, застывший в промежуточном состоянии между болотом и большой, но отнюдь не глубокой лужей. Самые человеческие по природе и самые нечеловеческие по виду мешки под выцветшими глазами Антон вообще комментировать без хлюпающей где-то в носу жалости не мог. И ведь неясно, с чем новоявленный вид Чудика был связан: с переменой погодных условий, которые наверняка должны были привести его в стресс, так как не каждый день снег начинает таять без причин и разрешения — но они эту тему еще не затрагивали — или с чем-то еще. Но, говоря заранее, лучше с заботой перебдеть, чем «недобдеть». Она-то лишней никогда не будет, и как там Горький в «На дне» писал: «Человека приласкать никогда не вредно»? Вот именно что. Правда, есть тут один, немного бросающийся в глаза пробел в пунктике с человеком... Арсений шел немного сзади, хотя обычно всегда несся впереди Шастуна шага на три. Антон укоротил свой метровый размах ноги и поравнялся с ним. Он повернулся в его сторону, чтобы задать долгожданный вопрос и ненадолго завис. Еще одним отличительным признаком, который Антон подметил, когда, как уже известно, стал параноиком, ой, то есть, излишне внимательным к деталям, был светящийся ореол в волосах Чудика. Отныне, сколько Шастун дней и моментов склеил в своей славящейся хорошим функционированием памяти, эти светяшки, торчащие из темных волос, не гасли практически никогда. Раньше он частенько наблюдал, как те окончательно затухают, и отсюда тогда же состряпал вывод, что Арсений пользуется этой инопланетной штуковиной не на постоянной основе, но теперь будто бы и вовсе запутался в своих соображениях, как муха в паутине у огромного желтожопого паука-крестовика. Вот и сейчас, пока Шаст ненароком разглядывал их сверху вниз — в кои-то веки можно выразить благодарность двухметровому росту, — несмотря на капюшон той самой синей толстовки на Арсении, он видел совсем дохлое, но всё же свечение, отдающее сиреневым оттенком. — Представляешь, что недавно заметил? — Антон дождался вялого «что?» от Арсения и понял, что дела Чудика как-то незаметно совсем втоптались в говнишко. — Что у меня паста зубная десять дней подряд не кончается, во умора? Я на прошлой неделе, казалось, выдавил из нее уже всё подчистую, а на следующее утро там опять начало давиться. И так каждый раз, изо дня в день. Волшебный тюбик какой-то, не иначе... — Антон специально ходил вокруг да около, строя из себя дурачка. «Быть умным — это вовремя прикинуться тупым», не так ли? Арсений молчал. Наполненным пустотой взглядом смотрел на свои черные штаны, которые Антон полчаса назад предложил попробовать надеть в сочетании с синей толстовкой, потому что это обеспечивало ему хотя бы какое-никакое разнообразие в скудном гардеробе, и не отвечал. Ах так, значит? Что ж, придется идти ва-банк. — Арс, что происходит? Арсений сразу значительно оживился, издав какой-то сдавленный звук. Точно на пакет с воздухом нажали, и из него он весь и вышел. — Как ты меня назвал? — спросил он больше недоуменным, нежели возмущенным тоном. Попытка съехать с темы оказалась удачной, так как Антон с охотой ответил: — Э-эм... Арсом?.. Ну, я просто тебя всё Арсением да Арсением зову, а можно ведь куда проще... — Но почему? — Не дойдя до перекрестка пару метров, Арсений остановился. Буквально врезался в невидимую стену, настолько резко это произошло. Мозг Шаста временно перестал посылать ему тревожные сигналы о том, что Чудик, во-первых, еле живой тут перед ним стоял, и, во-вторых, нагло занимался блефом. А всё из-за того, что черты напряженного лица Арсения разгладились, становясь спокойными и ровными. Будь словарный запас Антона запредельно большим, он бы обязательно назвал те чувства одновременной озадаченности и приятного трепета, которые он сейчас испытывал, одним красивым французским словом, но тот не выходил за пределы того, что имелось. — Что «почему»? Назвал и назвал. Если не хочешь, то прекращу, ты только скажи. Арсений будто бы до сих пор находился в своем невидимом мирке и выглядел при этом так, точно «идущий к реке», в своем познании настолько преисполнившийся, был одним из его учеников, а он сам — учителем. Чересчур отрешенный, склонный к поиску смысла там, где его нет, сам себе на уме, шарики за ролики — или какие там еще приличные варианты слова «хуеватозадумчивый» способен предложить сайт синонимов? В любом случае что-то для себя из этого разговора он словно бы уловил. И стал от этого знания чуточку светлее. Как зимнее утро в предрассветный час: долгая ночь, совсем темно, неуютно, холодно, погано, и кажется, никакого просвета и вовсе не будет. А он будет. Ненадолго, так как по-прежнему зима, но на какое-то время станет ярче, светлее, не то чтобы целиком и навсегда, но на немного можно будет попробовать ощутить себя менее неуютно. Антон готов терпеть его зиму ради пары мгновений не греющего, но всë же солнца. — Нет. Называй так. Мне нравится. «Арс»... — сказал Арсений так, точно пробовал имя на вкус. Ему определенно понравилась манера подачи и способ приготовления. Может, повезет, так еще и чаевых в виде скромной улыбки подкинет?.. Антон мысленно врезал себе оплеуху. Быстро очнулся. — Так. Мой вопрос до сих пор не получил ответа. Три дня прошло, и я хочу наконец-то узнать, что творится в моей квартире — это раз. Какого хрена ты выглядишь как кусок жеванной двумя десятками людей жвачки, прилепленной к обратной стороне школьного стула — это два, и связаны ли между собой первый и второй пункт — это три. Потому что я думаю, что связь есть, и она в тебе, вместе с твоей гребаной недоговоренностью! Перед глазами Антона на секунду заискрилось. Он осознал, что только что почти не рявкнул на Арсения. Да что там «почти» — он именно рявкнул на него! Мерзкое чувство кольнуло его в какое-то затаенное место под сердцем. Тем не менее оголенные провода в груди уже нельзя было устранить без последствий. — Ты обещал не расспрашивать, если я не готов отвечать. Антона это раздражало. Давно раздражало, на самом деле. Просто он старался поменьше драматизировать на этот счет и относиться к обстоятельствам по возможности сдержанно. Но сейчас, вновь, в очередной, сотый, тысячный, миллионный раз слушая безжизненный тон голоса, в котором он больше не угадывал даже презрения, отчуждения или серьезности, а лишь пустоту, Шаст внутренне взвыл. Он думал, что у Арсения просто ледяное сердце, которое он мало-помалу сможет растопить заботой, вниманием, терпеливостью, пониманием, мягкостью... Ан нет. У него не ледяное сердце. Оно каменное. Потому что лед в любом случае в теплоте растает, а камень, хоть ты его в печку под тысячу градусов засунь, — нет. Как был куском булыжника, так и останется. Не сломать его, не согреть, ни-че-го. А он тут еще со своими ненужными человеческими чувствами и добродетелями трепыхается, всё равно что хлебная крошка в черной дыре. Сейчас Антон стоял на перепутье двух известных дорог, которые рано или поздно открываются каждому человеку, пережившему какой-то кризис в отношении к другому... ну, в его случае — существу. Он тщательно старался решить — продолжать безропотно сеять все самые лучшие чувства ради него одного или изменить тактику, отменить милосердие, доброту, понимание и вообще всё, чем он старался руководствоваться, находясь рядом с Арсением, и продолжить в русле «как вы с нами, так и мы с вами». Медленно ржавеющая от обиды душа молила о втором хотя бы ради частичного восстановления собственной гордости. Между ними повисло долгое молчание. Антону неистово хотелось его разодрать на куски каким-нибудь едким выкриком в небо. — Я понимаю, что ты весь такой из себя загадочный, прямо-таки однотонный кубик Рубика, но мне-то как на это реагировать? Иногда мы, ну, знаешь, такие жалкие людишки, хотим одним рывком быть выбиты из колеи всей правдой, чем до конца ни черта не понимать и пребывать в вечном неведении, — Антон сам удивился, каким противоречиво негромким голосом это произнес. Хотя внутри бурлило так, точно извержение сквернословий только и делало, что ждало его открытого рта. — Почему ты не можешь мне ничего рассказать? Тебя за это кто-то убьет? Причинит... любое другое зло? Кто-то уничтожит нашу планету? Внезапно обрушится дождь из птичьего помета и панцирей черепашек? Я тебя не понимаю. Антон оглянулся и заметил, что Арсений вновь замер позади него. Он сделал два шага и остановился прямо перед ним, изъеденными чувством горечи глазами заглядывая в серые глаза напротив. — Арсений... — Не сейчас, пожалуйста. Антона мощно и предупредительно встряхнуло, но он продолжил: — Астр... — Прекрати. Просто помолчи пару минут. У Антона вышибло из груди весь воздух, который и так сжался в ней до размера атома, и он поспешно начал абстрагироваться от собственных «печальных печалей». Оказывается, так встряхнуло его не из-за испытанных ранее чувств, а из-за внешнего мира. Мира, который вновь прекратил свое движение, как когда-то пару месяцев тому назад. Не сказать, что он скучал по этим ощущениям. Арсений и вовсе не имел понятия о том, что там Шаст лепетал ему в лицо добрую долю секунд, так как взгляд его вышел, казалось, из своего фокуса вообще, направляясь куда-то не в зону антоновской досягаемости. Антон хотел резко развернуться и посмотреть, что происходит, но не мог этого совершить, так как чужие руки внезапно вцепились в него с решительной силой. — Эй, Арс... — Чтобы ты мог вместе со мной находиться в этом пространстве, мне нужно любым способом поддерживать общую связь. Физический контакт годится. — Свечение в голове Чудика усилилось до яркости фиолетовых прожекторов. Столь ярко для глаз оказалось потому, что Арсений снял капюшон и шапку с ним же. — Да что происходит-то? — зачем-то с волнением прошептал, а не сказал Антон, пытаясь повернуть голову. И он увидел, что именно пока еще только происходит. Точнее, в процессе своего «происхождения», но еще, слава богу, не полного завершения. — О господи... — От увиденного под кожей начали бисером расплетаться мурашки. Он почти не дышал. — Ты всё правильно понял. Машина сейчас собьет ее, — под стать прошлой реплике Шастуна, так же приглушенно ответил Арсений. Антон, сильнее сжимая чужую руку, развернулся окончательно, и теперь их взгляды направились на перекресток и девочку лет одиннадцати, а то и десяти, которая в ладошке пересчитывала копейки, не замечая машины, подкравшейся к ее длинной фигурке совсем близко. — М-мы должны что-то сделать, так ведь нельзя... Э-это... — Первым признаком того, что Антон стоял на пороге истерики и медленно перешагивал тот, являлось заикание. Вторым признаком являлись хаотичные траектории вращения головой по сторонам. Он знал, что мир вокруг него ничем не может помочь, и всё равно неосознанно мотал ей, точно в поисках подмоги. — Мы не можем, — коротко бросил Арсений. Антон ждал хоть какого-нибудь продолжения фразы. Любого. Пожалуйста. — Пожалуйста, Арсений. Мы должны. — Он готов был упасть к его этим волшебным ботинкам, обнимать, целовать их, — что там еще можно цензурного сделать с любыми, даже не инопланетными ногами? — Он согласен на все унижения мира, только бы предотвратить вот-вот готовящееся случиться. — Мы не можем и я не могу. А ты, думаю, можешь, — вдруг объявил Арсений и медленно повернулся в сторону Шастуна. Ох, как сильно было изъедено усталостью это и без того бумажное лицо... Антон чувствовал себя не иначе как в эпицентре боевика. Только вот никакой съемочной группы на горизонте не виднелось — только застывший мир, висящая на нитке судьба невнимательной девчушки, донельзя утомленное творение нечеловеческой расы и он сам. Реальность может оказаться покруче фильма, вот уж действительно. — В смысле? — Шаст в последнюю очередь предполагал, что истинное значение этой патетически геройской фразы окажется буквальным. Наверное, не нужно было с Чудиком двумя сутками ранее смотреть Индиану Джонса и все интерпретации Джеймса Бонда. — Без смысла, Антон. Всё время на данный момент в моих руках, но у меня его, образно выражаясь, совсем нет на то, чтобы объяснять тебе подробно. И нет сил. Поэтому просто иди, — Арсений промычал. Это было отчасти похоже на стон от невыразимой муки, и линии его лица так резко переменились, точно на его плечи свалились горячие вулканические камни, медленно проделывающие в ключицах дырки насквозь. Антон, как и всякий разумный человек в стрессовой ситуации, стоял на месте, не зная — тревожно бежать или продолжать тревожно стоять. — Или я, исходя из твоего бездействия, без оснований целых сорок семь секунд удерживаю гребаное пространственно-временное поле в этом районе, а не по причине того, чтобы данная особь твоего человеческого вида осталась в живых? — Арсений не кричал, нет. Не орал, не истерил. Он эту речь прохрипел таким севшим голосом, что Шастун, подшпоренный выработанным адреналином, моментально активизировался. — А как?.. — Антон, уже кинувшись было вперед, обратил внимание на их руки. Разве у них что-нибудь получится без физического контакта? — Просто иди. И пошевеливайся, потому что... Просто иди, ладно? То, каким пурпуром осыпало глаза Антона свечение из ореола тонких игл, он не мог забыть еще шагов пять, пока шел до злосчастного перекрестка. Рука свободно выскользнула из с виду неживых пальцев, и Антон на свой страх и риск сделал шаг вперед. А потом еще, еще и еще... Девочка так и стояла, считала деньги в ладошке. Естественно, чем она еще могла заниматься в остановленном времени и остекленевшем пространстве?.. Большим пальцем она крепко зажимала бумажную купюру в пятьсот рублей. Антон судорожно вздохнул, прежде чем подхватить ее на руки и перенести прямо к обочине. Если верить тем же киношникам и «Пункту назначения», им всем троим в будущем придется несладко. Главное, чтобы кишки через жопу никому не высосало, как в четвертой части, а всё остальное еще вполне себе прилично. Антон убедился, что крепко поставил ребенка на ноги, и только потом поднял голову. Лишь спустя несколько секунд к нему пришло осознание, почему что-то вновь ощущалось не так, но, фактически, как ни на есть «так». Мир снова отмер. Медленно и постепенно, точно лед в кипятке. А фигура Арсения до сих пор оставалась неподвижной, даже на сантиметр не сдвинувшись ни вперед, ни назад, ни вбок. Антон готов был рвануть к нему, но сзади раздался мягкий голос, ненароком заставивший его развернуться. Девочка стояла рядом с бабушками, торгующими медом, и вполне разборчиво на таком-то расстоянии между ними вела повествование: — Мама попросила купить после школы мед гречишный к запеканке с творогом. Сказала, что когда я приду, она как раз ее достанет из духовки, и можно будет полить сверху! Бабушки, слушая девочку, улыбались. Она наверняка не в первый раз покупала у них этот самый мед. И, слава богу, не в последний. Таких шансов на новую покупку у нее теперь должно быть как минимум тысяча, потому что... Потому. То ли Шасту показалось, то ли у него на мгновение даже защипало в глазах. Всё и вправду могло произойти по-другому: ребенок после школы не успел бы дойти каких-то десяти шагов до лавки с медом; мама бы вытащила запеканку из духовки, но никто бы на нее не пришел. Никто бы никакого гречишного меда к ней не принес, и поливать вытащенное из духовки лакомство было бы нечем и некому. Но жизнь Антона, как он сам выяснил, не полна трагизма — по крайней мере, на данный момент. Она отчасти сложна, как и свойственно всем людским судьбам, ебанута, непонятна, моментами лирична и драматична, но всё же ни разу не доходила до края даже после появления в ней Арсения. Арсения, который пару минут назад спас маленького человечка. Вот именно что человека. Он кинулся на помощь представителю существа другой расы. Наверное, Арсений воистину был способен на выражение куда более глубоких мыслей, эмоций и чувств, чем Шаст в принципе смел про него думать еще не так давно. Как он смел думать про него всегда. Кстати, Арсений... — Ек-макарек! Шаст пулей подлетел к Арсению, который, закатив глаза, запрокинул голову назад. Спустя пару секунд его и вовсе повело в сторону, так что совсем какое-то невесомое тело Антону тут же пришлось подхватить обеими руками. С причитаниями «ох, ë-ë-о», он довел его до скамейки. Точнее, дотащил, так как Арсений вцепился в него, точно утопающий — за буй, и практически не перебирал ногами. Растекшись по всей деревянной поверхности, Арсений, впервые за всё время проведенное вместе, дышал довольно громко и порывисто, опустив голову на железные прутья скамейки, по которой, не найдя сил сидеть ровно, в скором времени в изнеможении сполз. — Я вызвал такси домой. И похер, что полкилометра всего до дома чапать. Поэтому пока машина не здесь, нужно наконец разобраться. Мне уже всё равно на какие-то идиотские приколы в собственной квартире, сейчас меня как ничто другое интересует, что происходит с тобой? — Тон Антона свидетельствовал о том, что если Арсений четко и по делу, без увиливаний, сейчас не ответит на этот вопрос, он заставит его в таком состоянии десять раз присесть. Вроде несложно, но, наблюдая за тем, как Чудик себя на данный момент чувствовал — это для него в действительности невозможно. — Отмена, — шепнул Арсений и сглотнул. Антон плотно сжал губы и без надобности тронул двумя пальцами лоб. Ему казалось, что он на грани того, чтобы потерять всë: самообладание, нервную систему, последнюю нервную клетку из нее же и в конце концов самого Чудика, с которым неясно что вообще творилось. Не вдаваясь в предсказания насчет последствий или созданных неудобств, Антон одним движением подтянул оказавшееся слишком легким для такого роста тело обратно на спинку скамьи и стал удерживать его одной рукой, создавая необходимую для нормального сидения опору. Через мгновение на плечо, скрытое черной курткой, приземлилась чужая макушка. Арсений ткнулся лбом Антону в руку, до сих пор скрывая глаза. Всегда готовый на поединок взглядов, он сейчас самовольно выходил из игры. — Какая еще «отмена»? — выдавил Антон, последнюю минуту чувствуя себя хуже пацана на первом свидании, не знающего, взять Нину за руку, провожая домой, или продолжать стоять столбом? Вот и сейчас, пока Арсений продавливал левую сторону его туловища, почти укладываясь на него целиком и полностью, он боялся даже вдохнуть. Мысли о том, что Арсений, вечно такой неприступный, сейчас не должен вести себя так, точно он — Антон — единственный, в ком он отчаянно нуждается, а сам Шастун не должен наблюдать за проявлением слабости со стороны такого гордого и безэмоционального Арсения — клевали его разум резкими тычками. Просто обстоятельства обязывали их сидеть на этой скамейке, прижавшись и наклонившись друг к другу так близко, чтобы услышать все до единого еле срывающиеся с губ слова. — А как у вас, у людей, называется процесс потери чего-то, зависящего от твоего тела, происходящий посредством сильной усталости и долгого нахождения вдали от источника, связанного с природой его существования? Антон вычленил из этого тихого лепетания те излишки, которые смог понять, и ответил: — Не совсем уловил, что конкретно ты имеешь в виду. Но терять что-то из-за сильной заебаности, это, наверное, зовется «стрессом» или «выгоранием», а то и вовсе «депрессией». Характер твоего случая я частично допетрил. Что мне теперь с тобой делать? Это вообще лечится? — Мне нужно регулярное поступление питательных веществ. И отдых. Не беспокойся, если этот процесс затянется, мне нужно привыкнуть к другому... — Арсений притих. Быстро, просто невероятно быстро, так и не подытожив сказанное. — К чему? Антон легонько тронул его за плечо, похлопывая. Темная макушка продолжала, раскачиваясь от чужих движений, ютиться на плече. Безответно. — Арс? Арсений? Отдалив Чудика от себя, он заметил три вещи по порядку: голубые глаза всё еще находились под завесой тонких бледных век; фиолетовое свечение, после остановленного времени утратившее свое едко-яркое мерцание, и вовсе потухло, а по щекам со знакомыми пурпурными точками неспешно поползли чуть смазанные лишними движениями две дорожки слез жемчужного цвета. Антон остался безмолвно сидеть посреди покинутой почти всеми прохожими улице и уже крепче обычного и дозволенного сжимал утратившее любой признак движения тело Арсения. Ждал такси. А над ними, в такой же оцепеневший от всего произошедшего воздух, крупным роем начали падать капли первого в этом году дождя. В будущем известная фигуристка Женя Медведева в этот день — одиннадцатого апреля — из года в год будет чувствовать себя ровно в шестнадцать одиннадцать так, точно родилась заново.