Сорваться с неба

Для вечеринки в честь дня рождения было готово почти всё. Не был готов разве что Арсений, который пусть и не рыжий уебок, но его тоже никто не предупредил. Антон уже тайно пригласил самый узкий круг знакомых, после чего хаотичное понятие «вечеринка» сузилось до банального, но такого теплого слова «посиделка». И, да, знакомых, которые, конечно же, входили не только в собственный круг общения, но и Арсения. То есть: Дима, Катя и Маша. В любом другом случае Шаст заметил бы, что негусто, но не в этот раз, так как для существа внеземной цивилизации чем больше, тем опасней. А Антон, между прочим, до сих пор побаивался, как бы тот не вздумал в приличном обществе попробовать «пранкануть» кого-нибудь по его же совету, рассказав анекдот и в заключение плюнув чем-нибудь вроде соленого кофе в лицо. Своей космической слюной, например, если ничего лучше под боком не окажется. Кстати, про слюни... Есть ли они у него вообще? Шаст до сих пор плохо разбирался во всем, что касалось Чудика, хотя и почти полтора месяца с начала их сосуществования прошло. Полтора месяца, которые до сих пор почему-то ощущались как полгода. Антон так ни в чем и не разобрался. Он, вроде как, всё время был чем-то занят, но не сдвинулся с места ни на йоту. Зато узнал много всякой всячины про планету Арсения: про то, что у них отсутствует пигмент в растениях, поэтому они синие, но под нашим солнцем были бы, соответственно, фиолетовыми; узнал, что там есть летающие средства передвижения только потому, что у них немного измененная гравитация, а не потому, что до этого так невъебически-космически быстро дошел прогресс, ибо не отличающийся гениальностью народ есть везде — хоть на Земле, хоть на Марсе, хоть на Юпитере, хоть в созвездии большой медведицы, хоть вообще в другой Вселенной, откуда тот и явился. «Дебилы они везде дебилы», — подвел за него итог Шастун, на что получил кивок солидарности. А в остальном... Ничего толкового. Ни про способности, ни про что-то другое, связанное с Арсением напрямую. Антон старался делать вид, что полностью понимает чужое молчание: нужно время привыкнуть, адаптироваться и почувствовать себя комфортно. Но... Терпение — это штука такая. Глупая. Вроде миража. Тебе кажется, что оно у тебя есть ровно до того момента, пока с психу не наорешь на порог, о который случайно споткнулся. Возможно, раздражительность также вызывали постоянные проблемы со сном, от которых Шаст не то чтобы страдал по-дикому, но порой порядком надоедало. Как вечно лезущие в глаза волосы, которые нельзя поправить окончательно, хоть ты удавись. И замучили они его так обильно, потому что никого за полтора месяца не оказалось рядом, на другой стороне кровати. Антон уже подумывал над тем, чтобы попросить кого-нибудь из друзей остаться с ночевкой после дня рождения, тем самым предоставив себе возможность немного отдохнуть. Хотя бы один день не просыпаться и сразу же мчаться в душ, так как с постели встаешь той еще потной свиньей, а спокойно поваляться в кроватке и потом радостно пойти готовить завтрак. Антон, к счастью или сожалению, не мог поведать ни единой грустной истории о том, почему ему снились кошмары, потому что таковых банально не было. И это выводило его из себя еще больше. Никаких травмирующих событий, никаких фобий и слишком сильных впечатлений. У него было хорошее детство рядом с мамой, сестрой, бабушкой, а потом и отчимом. Социальных конфликтов тоже практически не наблюдалось: в детском и подростковом возрасте его никто не бил, над ним не издевались, не чмырили и в целом не задирали. Насколько это, конечно, получалось в школе, он был душой компании. Простым и понятным, как бутылка кваса, парнем. А пугающие сны, которые не давали ему спокойно спать по ночам, необъяснимым образом всё равно однажды выскочили, как герпес на губе перед свиданием. И от них не спасало ничего: ни настольный светильник, купленный в фикспрайсе почти задаром, так еще и в виде милейшего олененка, держащего круглую лампочку; ни оставленный в коридоре свет, ни белое свечение фонарей из незашторенного окна. Во снах всегда продолжала зиять непроглядная тьма, от которой невозможно было избавиться. Антон, не стесняясь, именовал происходящее с ним явление в честь себя же любимого, то есть — «парадоксом Шастуна». Суть которого заключалась в том, что в реальной жизни он никогда от темноты в штаны не накладывал, даже будучи мелким пиздюком, а во сне, находясь посреди заполненной беспросветным мраком комнаты, он неожиданно понимал, что до смерти боится этой несуществующей темноты. Он уже имел один из возможных вариантов разгадки данного явления в лице того, что в действительности отсутствие света никогда так не страшит, если точно знать, что в сумраке наглядно можно узреть, а именно — ничего необычного, только собственную квартиру и родную, милую сердцу комнатку. А во сне, на подсознательном уровне, мозг быстрее логики брался опасаться за то, что, возможно, в этой «родной и милой сердцу комнатке» есть что-то или кто-то, помимо него. А еще — самая большая для Шастуна разница — во время бодрствования можно избавиться от темноты, банально щелкнув по выключателю, а во сне — конечно же, по закону подлости, нет. Если у всех остальных главной проблемой кошмаров была невозможность крикнуть из-за отсутствующего или совсем тихого голоса; кому-то действовало на нервы непослушание собственных ног, отказывающихся нестись так, чтобы одни пятки сверкали, то Антон в плане открытий новых заебывающих подстав во снах был первопроходцем, ведь он не мог, сука, всего лишь включить свет. Он пробовал, и каждый раз это оборачивалось тем, что пальцы отчаянно зажимали панель переключателя, встроенного в стенку, а свет как не появлялся, так и не появлялся. Света, как выяснилось, не было, а что-то внутри его комнаты, чего он так боялся обнаружить, было. И этот сюжет проигрывался его мозгом из ночи в ночь. На протяжении девятнадцати лет. В общем, кошмары — второе по иррациональности явление его наполненной спокойствием и гармонией жизни. Ну, а на первом месте, естественно, стоял Арсений. То еще «иррациональное явление», что уж и говорить.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

Антон, улыбаясь, взял коробку из-под кровати. Он проснулся полчаса назад, но в этот раз решил не дожидаться, когда Арсений предупредительно начнет шастать возле кухни и внутри нее, как бы намекая на завтрак, но не желая словами через рот сообщать о своих намерениях; поэтому встал и направился прямиком в зал. Шаст так и замер на месте, раскрыв рот. Когда же домик, в котором по детсадовским преданиям жил язык, проветрился, он любезно прикрыл его обратно. Арсений спал. Растекшись по всему дивану, спал, разве что пузыри не пускал. Как человек, спал! Антон не знал, удивляло ли его больше всего то, что он вообще ни разу до этого не видел, как спят внеземные существа, или то, что он ни разу не видел, как за всё время существования в его квартире спит Арсений. А спал он и впрямь самым человеческим образом. Шаст мог бы ради фантастического рассказа для какой-нибудь дешманской газеты, спонсором которой является канал Рен-Тв рассказать, что такие инопланетяне, как Арсений, спят кверху жопой, вверх ногами, на потолке, с широко открытыми глазами и растопыренными ноздрями, но в реальности же всё было до облегченного разочарования обычно: разметавшиеся по подушке темные волосы, прикрытые бледные веки, несильно вцепившиеся в диван пальцы и выглядывающая из-под краешка пушистого пледа нога. Ну просто чудо. Арсений вздрогнул всем телом, когда Шаст, по причине замаскированного под приличный ахуй слишком долгого рассматривания развалившейся в свободной позе фигуры, чуть не уронил коробку, шлепнув по ней своей громадной ладошкой. Не успел он отсчитать и секунды, как Арсений уже, подобрав колени к груди, переместился в излюбленный угол дивана, немигающим взглядом вперившись в Шастуна, который до сих пор блуждал по прудам своего сознания, спросонок не понимая, что он тут вообще забыл. А потом вновь чуть не выронил коробку, и само собой вспомнилось. — С днем рождения! — крикнул Антон таким тоном, точно желал удостовериться, правильно ли только что вспомнил, или всë-таки вообще до этого на кухню шел? — Кого? Антон всё же нашел, чем отличается Арсений от людей, находящихся во сне. Он не выглядел как человек (и это, безусловно, верное наблюдение), который только что проснулся, после того, как проснулся. Никаких какашек в глазах — ну, Шаст, если честно, за три метра в отдалении да с херовым зрением не ручался за точность этого комментария, — никаких тебе отеков, чтобы голосом Нюши из «смешариков» возмущаться, стоя по пробуждении перед зеркалом, что ты самый настоящий «пельмень с глазками!», никаких полосок от подушки и потерянного выражения лица. Точно он просто прилег и продолжительно моргнул, а не полноценным образом поспал. — Тебя. — Антон, подтягивая пижамные штаны в клетку, сел рядом, торжественно вручая коробку в чужие руки. — Я родился? Смешок, вырвавшийся из Шастуна, так кстати вспомнившего заставку Лунтика, заставил Арсения поднять голову и нахмуриться. — Не сегодня, конечно, но когда-то же ты родился, правда? А в твоем паспорте сказано, что сегодня. Двадцатого марта. Мы, конечно, можем и в следующий раз отметить, тогда, когда ты там реально вылез на свет божий, но сегодня мы всё равно устроим тебе праздник. Глаза Арсения на секунду вспыхнули синими искорками, а выражение лица смягчилось настолько, точно готовилось выдавить из себя свою первую улыбку, но в самом конце передумало, решившись не расщедриваться. — Хорошая дата. Не будем менять. Это что? — Арсений причудливо ворочал головой, наклоняя ее то в один бок, то в другой, как изумленный спаниель. — Это твой подарок на день рождения. Всем людям принято по праздникам дарить подарки. — И что же там внутри? Антон усмехнулся: — Если я скажу, это не будет иметь смысла. Подарок — это ведь то, что должно быть чем-то неожиданным и приятным. Арсений странно покосился на него, но Шаст как-то к подобному уже привык, поэтому притворился, что ничего не заметил. Это было почти так же просто, как сделать вид, что ты не слышал чихнувшего рядом с тобой незнакомого человека, которому, не знаешь, нужно по правилам этикета желать быть здоровым, расти лапшовым, или нет. — Это... мне? Арсений со сложным лицом рассматривал лежащую в коробке, некогда перевязанной дохленьким черным бантиком, толстовку темно-синего цвета. Шасту пришла идея купить ее еще на день этак третий пребывания Чудика в его квартире, когда он осознал, что тот не собирается менять свою одежду. Но окончательно решение приобрести ее росло, крепло и наконец стало совершенно полноценным только по истечении месяца. Месяца, за время которого Арсений так свои портки и не поменял, хоть Антон и неоднократно предлагал. Даже моментами чуть ли не требовал. Да что там «чуть ли» — он реально требовал. И вот еще одна загадка, стоящая сразу после происхождения кругов на полях — Арсений заявил своим холодным тоном, что одежонка его якобы не пачкается. Ну, собственно, пережив отрицание, агрессию, депрессию и торг, Шаст смирился и даже обрадовался, что стирки в таком случае будет меньше. И никакого дискомфорта, кроме того, что глазам приелся вид черного мелькающего пятна, не было. Ни запаха, как от толпы бодибилдеров после тренировки, ни грязи, шматами отслаивающейся от ткани, ни-че-го. Ну и по хуй, пляшем тогда. Антон угукнул, не желая в условный день рождения Чудика начинать язвить в стиле: «Нет, что ты! Это мне, я просто пришел тебе похвастаться! А ну отдавай сюда, неудачник». На дне коробки Чудиком была обнаружена шапка докер из черной джинсы, которая тоже подверглась детальному рассматриванию арсеньевского лица со сложным выражением. Шапочку Шаст нашел символичным купить, чтобы на людях прикрывать фиолетовый ореол спиц среди темной копны волос, которые, пусть зачастую и скрываются в этих шелковистых полях, но всё же могут быть сильно заметными в непредсказуемые моменты. — Это тоже мне? Антон открыл рот в улыбке и выдохнул: — Да тебе-тебе, смени пластинку. Арсений принялся ворочать головой, от чего Шаст напрягся, пытаясь понять, что только что произошло, пока он давил лыбу. — Где? — Чудик выглядел растерянно, что привело в соответствующую растерянность и Шастуна. Ну прямо на ментальном уровне эмоционально связанные близнецы. — Что «где»? Ага, и «когда». У нас в эфире первый канал. — Где сменить пластинку? Ты хочешь поставить музыку? У тебя есть граммофон? Не наблюдал. Антон поджал губы. Прошло столько времени, а он до сих пор не сел вместе с Чудиком учить фразеологизмы. Да что там учить, он эту книгу как взял из библиотеки полтора месяца назад, так последний раз ее где-то там, в черном пакете, и видел. Она там просрочилась наверняка хуже снежка, стоящего в холодильнике с нового года. Шаст каждый день хотя бы раз вспоминал про отложенное дело, но дальше той секунды, когда данная мысль, запыхавшись, прибегала в его голову, это не вытекало. Поэтому та же мысль, матерясь, разворачивалась в другую сторону и убегала снова. — Э-э... Музыка будет, да. Попозже. Вечером. А по поводу пластинки — это просто значит «перестань повторять одну и ту же реплику, будто у тебя только что украли словарный запас». Арсений моргнул. Потом еще раз. Беспомощно уставился на вещи в руках. — И я могу с ними делать всё, что хочу? Это теперь мои личные вещи? Антон нашел умным подумать о том, что нужно было к подарку приложить написанную от руки инструкцию использования, чтобы сейчас не смотреть в эти глубокие синие глаза, делавшие в его груди какие-то совершенно недобрые и уязвимые вещи. Такие, как, например, желание обнять и погладить по голове, зная, что Арсений не переносит на дух никакого физического контакта, реагируя на его проявления так, точно к нему в момент тактильного вторжения прикладывают раскаленный советский утюг. Красный и заржавевший. — Чудо ты Юдо... Конечно. Можешь хоть сейчас переодеться и выходить к праздничному завтраку. Антон встал, думая о том, что впервые накормит Арсения тирамису, и ненароком заглянул на часы. Что-то ему подсказывало, что если через тюль пробиваются утренние лучи солнца, значит, сейчас точно не три часа двадцать минут, чего бы то ни было: ни утра, ни вечера. Остановились, значит. Он похлопал себя по штанам, но телефона, чтобы посмотреть реальное время, не обнаружил. Когда же он поднял голову обратно на часы, то замер. Пять минут одиннадцатого. Даже семь, что Антон приметил с необычайной точностью, пока с лицом совы с запором пялился на белый блин со стрелочками на стене. Не проронив ни слова, он вышел из комнаты, не обращая внимание на то, как в стеклянной поверхности столика рядом с ним медленно погасло яркое фиолетовое свечение, исходящее от непокрытой докером головы существа в синей толстовке, сливающейся с цветом глаз ее обладателя.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

На «вечеринке» должно было присутствовать пять человек, включая Антона и самого виновника торжества в лице Чудика. Отсюда вопрос: почему на кухне сидело шесть человек, а кружек по-прежнему стояло пять, как и стульев? — Прозвучит негостеприимно, но этому есть оправдание, когда ты без приглашения и без подарка, правда? — Среди присутствующих торчала, будто жопа из придорожных кустов, макушка Матвиенко с его хвостом на затылке, что Шаст, не будь он слишком занят организацией пространства для торжества, заметил бы сразу, а не когда Арсений, как именинник, остался один-единственный без стула и чашки с чаем. — От Поза прослышал, что у тебя тут намечается что-то типа тусовки. Подумал, какая это у него тусовка, если без меня? И... Пришел. А у тебя тут, я гляжу, почти что утренник. Сори, реально не знал, что будет чья-то днюха. — Сережа, улыбаясь, покачал головой, и крестик в его левом ухе ненадолго приковал внимание Антона к себе. Ох уж этот Матвиенко. Как состряпает свое это дружелюбное выражение лица, аж смотреть жалко. Оттого всегда оно и действует соответственным образом на окружающих. В принципе, его присутствие в физическом плане Антона ничуть не смущало. Ну, съест он кусок торта, ну, выпьет две кружки чая, ну, переворошит у него на полке все детские фотографии в рамочках, тыкая маленькому Антошке в лицо и угорая с его мелкоты. Это ничего — в этом весь Сережа. А вот как его присутствие скажется на Арсении, и присутствие Арсения на его собственной дальнейшей дружбе с Сережей... Это пугало похлеще сказок про бабаек под кроватью, знатно повлиявших на его психику в пятилетнем возрасте. У Антона отлегло от жопы ровно в тот момент, когда Сережа, не мешкая, подошел к Арсению, хлопнул его по плечу и чуть ли не на весь район воскликнул: — Ну, Арсюха, здорова! Сколько тебе тут лет? Девятьсот? Тысяча? Я просто наслышан уже про твою необыкновенность от всех этих людей в комнате, буду рад знакомству! Миногарова постаралась дернуть его за край розовой толстовки, но бурлящую энергетику Матвиенко была не под силу одолеть даже такая неординарная личность как Маша. Антон и, наверное, все присутствующие за столом затаили дыхание, пока Арсений с нечитаемыми эмоциями оценивал всего Матвиенко сразу. И потом неожиданно первым подал руку. — Ты тоже ничего такой, — вынес он свой внезапный вердикт и чуть приподнял брови. В его случае это означало максимально благосклонное отношение к происходящему. Вместо улыбки. Антон понял, что затаили дыхание абсолютно все, когда услышал эти четыре красноречивых выдоха облегчения. Всё пошло-поехало, аки по маслу. Антон даже ненароком посреди посиделки подумал, что Арсений порой ведет себя так невыносимо только с ним, сравнивая это с тем психологическим моментом, когда дети при родителях полное мудачье, но стоит им оторваться от маминой юбки, как они сразу становятся алыми цветочками. Арсений действительно, насколько это было ему под силу, влился в общую обстановку праздника и почти не держался особняком, чего Шастун сначала так опасался. И даже не скорчил гримасу отвращения, когда Катя аккуратно нацепила на него красный колпак в синий горошек, а Матвиенко дважды дернул за уши. Он бы наверняка сделал это все девятьсот с лишним раз, или сколько он там думал, исполнялось лет Арсению, но Антон успел погрозить ему ножом, которым резал торт, раньше, чем Чудик в принципе обратил внимание на то, что с его ушами творят что-то в его общеарсеньевском понятии незаконное. Когда речь зашла о торте, Маша и Сережа, они же Биба и Боба — два долбоеба — на пару сообразили мысль о том, что праздник не может считаться полноценным, если имениннику не прилетело едой по ебалу. В общем, против идеи окунуть бледное лицо Чудика в торт пришлось встать, помимо ошарашенного Антона, еще и чете Позовых. Катя поддержала Шаста в его стремлениях оставить ментальное состояние Арсения в относительном равновесии, без всяких фокусов-покусов, а Дима просто хотел побесить Сережу, против которого всегда вставал во всех спорах. И потому что считал мнение Кати правильнее любого другого мнения на земле, в чем открыто признавался довольно часто. Арсений, увлеченный рассматриванием подаренного Миногаровой скетчбука, даже не подозревал о том, во что могло превратиться его личико, если бы не детская вредность Позова и его образцово-показательные, они же здоровые, отношения. Когда резко пять голосов начали петь «с днем рождения тебя», и во всей комнате потушили свет, Антон был готов поклясться, что видел, как лицо Арсения побледнело до столь опасного белого цвета, что будь оно на половину оттенка бледнее — Чудика можно было бы принять за мертвеца. Шаст первым выпал из торжественного хора, пододвинул к нему стул и, наклоняясь к самому уху, предупредил: — С ними всё в порядке, честно. По традиции так принято. Тебе теперь всего лишь нужно загадать желание и задуть свечи. Катя, самая аккуратная из их компании, поставила торт, который ей единогласно каждый предложил вынести, прямо перед носом «именинника». — Мое желание... — начал Арсений, но Шаст не побоялся дернуть его за рукав толстовки, останавливая: — Не надо вслух. Повисло молчание. Не напряженное, не мрачное, не тяжелое, не скучное, а какое-то волшебное. Абсолютно не похожее ни на одну прожитую ранее молчаливую минуту. Точно тот самый сон, который приснился тебе лишь однажды и поразил своей атмосферой, договорился с реальностью и на долю секунды стал явью. Арсений дыхнул на свечи. Именно что дыхнул. Не подул, как волк из сказки про трех поросят на чужие домики, а просто выдохнул из груди воздух. И свечи потухли. Все найденные в шкафу и принесенные друзьями тридцать семь штук. До единой. Точно их по команде притушили пальцем. И никто, похоже, кроме Антона, особого внимания этому не придал, так как Маша с радостным возгласом захлопала, что быстренько подхватили и все остальные. Антон же поплелся включать свет, незаметно выпуская из хватки пальцев рукав синей толстовки.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

— Ну, ребят, пора закругляться, мне кажется, — в одиннадцать вечера сообщил Позов, разминая спину, про которую он уже трижды заикнулся, что потянул. А всё из-за этого поганого, найденного Шастуном твистера за шкафом. И пришло же Миногаровой в голову поставить его в пару с Арсением! Уж чего он точно не ожидал, так это того, что этот внеземной мужик окажется таким хуевыверченным. В смысле, гибким. Ибо пока сам Поз растекался по всему игровому коврику, как куча плавленого сыра по бутерброду, этот инопланетный там такие номера вытворял, что хоть сейчас снимай и на конкурс по художественной гимнастике отправляй. Забрал бы там все призы. В общем, спина болела. И завтра он наверняка вообще не сможет отскрести себя от любой поверхности, на которой придется лежать. Будь то диван, кровать или ковер на самом пороге квартиры, с которого он будет не в силах от усталости дойти. А Катя уж наверняка не возьмется волочить его до другой, более мягкой лежанки. Не потому, что она слаба в физическом плане, а потому, что найдет его положение поводом немного, любя, поиздеваться. — А когда заквадративаться? Или затреугольниваться? — спросил разомлевший после слишком насыщенного событиями дня Арсений, не поднимая головы от кресла, в котором он сложился в три погибели, чтобы относительно грамотно уместить там все свои сто девяносто сантиметров роста. Матвиенко хихикнул, раз в восьмой за проведенные рядом с Чудиком шесть часов удивляясь, что он действительно настолько интересный, странный и не похожий своим мышлением на других. — Это значит, что пора заканчивать. В данном случае, нам пора заканчивать надоедать тебе своим шумным человеческим обществом, правда, ребят? Надо бы по домам, — без сарказма и усмешки сказала Катя, мягко улыбаясь. Антон попытался одним лишь взглядом выразить ей такую искреннюю благодарность за это предложение, потому что он, не зная, как там Арсений, но как бы то ни было тоже подзаебался. Социальная батарейка, она независимо от статуса космического происхождения имела свойство разряжаться, так-то. Арсений не встал провожать гостей, оставаясь закорючкой валяться в кресле. Видимо, его социальная батарейка вообще ушла в минус после сегодняшнего торжества. Антон вялыми руками по очереди обнял всех друзей и, дежурно улыбаясь, закрыл дверь. — Ты умеешь танцевать? Неожиданно выросший в центре зала Арсений заставил Шастуна экстренно выпутаться из болота своих дум, схватившись за ближайшую ветку. Веткой оказалась застывшая фигура, сменившая траекторию из кресла на прямо по курсу. Шаст, насколько бы несуразно не выглядело его телосложение, танцевать более чем умел. Еще бы не уметь, когда тебя в пять лет отдают на бальные танцы, сроком на четыре года. Тут бы даже безногий пустился в пляс. А классная руководительница вообще всегда ставила его в первые ряды, заявляя, что у него в глазах, мимике и движениях чувствуется какой-то «особый задор». Да, именно какой-то, характерный народным танцам «задор», а не красота, изящность и пластичность, коей хотелось бы владеть, если ты танцуешь вальс. — Ну, типа умею. А с чего такой интерес? — Антон с кряканьем плюхнулся на диван. — Ты мне обещал музыку. Вечером. Уже вечер. А зачем нам просто музыка, если под нее нельзя станцевать? Тем более я на прошлых выходных целый день смотрел культурную программу про вальс, пока ты «работал работу» и «делал деловые дела» — как ты обычно говоришь, наполняя свою и без того неидеальную речь тавтологией. Нам нужно попробовать потанцевать. — Руки Арсения, безвольно опущенные, потонули в синей кофте, так что даже пальцев не было видно. Надо было слушать голос интуиции и покупать толстовку на размер меньше, — думалось Шастуну, — не столкнулся бы тогда с мыслью о том, что Чудик выглядит в ней слишком мило. Еще секунду назад Шаст считал, будто его усталость такова, что почешись он сейчас — и развалится на кусочки. Но стоило ему услышать от Арсения просьбу включить музыку и потанцевать... Он вскочил с дивана настолько резко, что сам же испугался, как бы не шарахнуло давление. И даже пропустил мимо ушей его нелестные комментарии о собственной манере языкового выражения. — Давай. В смысле, нужно, да. Я тоже давно не практиковался. Сейчас включу отличную музыку, и можем попробовать. — У Антона вспотели ладони. И вообще всё тело разом, точно все поры по команде «overall» решили атаковать его льющимся из всех щелей волнением от предстоящей... близости. Он поставил таймер на минуту, за время которой они должны были по-быстрому договориться, как бы не отдавить друг другу ноги, тем самым отмечая отличное завершение дня, и в принципе не выглядеть двумя придурками, не способными разойтись по сторонам на широкой дороге. — Ты же понимаешь, что мне нужно будет взять тебя за руку? И положить свою руку на... та... плечо. На плечо. — Конечно же, Антона кидало в жар от одной только мысли, что Арсений самостоятельно вызвался на излишнее для него же самого сближение. Ибо Шаст не думал, что когда-то там Чудик провел весь день за просмотром программ, где вальс танцевали стоя на расстоянии в метр друг от друга и со связанными руками, чтобы совершенно не касаться ими партнера. — Хрустально ясно, — спокойно отозвался Арсений и сделал шаг в его сторону, глядя в упор. У Антона что-то с недавнего времени стало свербеть в сердце, причем каждый раз, когда он сталкивался взглядом с другими темными глазами, но он решил не ковырять там в груди ничего раньше времени — мало ли, что можно ненароком занести. Какую заразу, например. — Думаю, мы сможем подстроиться. Начнем с того, что я иду на тебя, хорошо? — Шаст позволил себе максимально медленно и аккуратно опустить свою ладонь на острое плечо. Тут же он почувствовал что-то на своей талии. «Чем-то», естественно, оказались длинные бледные пальцы. Блять. Оказывается, Арсений очень внимательно смотрел эту программу про балет. Видимо, не только именинник в честь своего дня рождения сегодня получал подарки. Шастуну тоже кое-что да перепало. Например, учащенное сердцебиение и сбивчивое дыхание, как комплект под названием «два в одном». Время обратного отсчета истекло. По комнате медленно разлились первые ноты «Wicked game». «The world was on fire and no one could save me but you...» Их пальцы сплелись, и единственной мыслью Антона, прежде чем он сделал шаг на пути к танцу, было недоумение по поводу того, что мир вокруг по-прежнему цел и невредим. Он думал, что если когда-нибудь и прикоснется к любому участку кожи Арсения, то сгорит заживо, кучей серого пепла рассыпаясь у его ног. А после начнется третья мировая и апокалипсис вместе взятые. На самом же деле, его слегка кольнуло холодом и ударило под дых невозможностью сделать нормальный вдох. Отныне он не способен был представить свою ладонь без вложенных в нее пальцев с серебряными полосками вдоль фаланг. Вообще с трудом понимал, как мог ежесекундно жить без этого важного дополнения в его жизни. Краткая история о том, как Антон Шастун стал безнадежным наркоманом, зависимым от чужих прикосновений. Какой насыщенный денек, ни дать ни взять. Мастерство, как говорится, не пропьешь, так как тело Антона двигалось так органично, будто он только вчера спешился с коня, приглашенный на самый знаменитый во всей губернии бал. Он даже ни разу не наступил Арсению на ногу, что уже заслуживало похвалы. «And I'd never dreamed that I'd meet somebody like you...» — Маша и Сережа не пара, как Катя и Дима? Они не вместе? — подал голос Арсений, раскручиваясь в обратную сторону. — Нет. Они друзья, не более. — На момент этого движения Антон чувствовал в своих руках одни лишь кончики аккуратных пальцев, что ощущалось излишне пусто и неполноценно. — Значит, друзья не могут любить друг друга? Тем не менее люди, которые любят друг друга, должны чувствовать себя кем-то вроде друзей. Это ведь наполненный взаимным удовольствием и доверием союз. Почти похоже. — Арсений вновь оказался рядом. Целиком и полностью возвращая всё по своим местам. «No I don't wanna fall in love...» «with you...» — Почему же, могут. Нередко случается так, что друзья вдруг становятся возлюбленными. Только это и называется уже далеко не «дружба», а «любовь». Это, знаешь, как заниматься с кем-то ежедневно сексом, прикрывая всё это дело обыкновенной дружбой. Так, наверное, не работает, если правильно судить. А в общем я с тобой полностью согласен. — Антон продолжал безотчетно проделывать ногами квадрат. — А зачем тогда друзья вообще нужны? Что люди, называющие себя этим понятием, делают? Антон улыбнулся с этой искренней наивности. Такие вопросы даже дети в садике не задают, уж он-то знает. Он в пять лет сразу с двумя девочками и одним пацаном одновременно встречался, и в песочнице вообще с другой девочкой в итоге целовался, а тут такое целомудренное Чудо-Юдо вылезло. И с какого момента он взялся называть Арсения персонажем русских народных сказок? «What a wicked game you played to make me feel this way...» — А мы что с тобой делаем как друзья? Общаемся, смотрим фильмы, гуляем, играем по вечерам в разное, вон, теперь танцуем. Занятий-то много, всех и не переделаешь даже за одну долгую дружбу. Это когда двоим просто прикольно проводить время вместе. — Антон засмотрелся на черную макушку перед собой, так как взгляд Арсения был опущен, сфокусированный на их ногах. Как обычно, он поднял голову слишком неожиданно для поплывшего Шастуна, на колею мыслей которого ебнулось подкошенное ураганом дерево. — Мы с тобой уже друзья? — спросил он, мечущимся взглядом выискивая что-то попеременно то в одном зеленом глазу, то в другом. Навряд ли он, кстати, заметил, что цвет глаз Шастуна был зеленым — там зрачок расширился до такой степени, что радужки вообще не было видно. «I'd never dreamed that I'd love somebody like you...» Антон не заметил, как они давно уже перестали ходить квадратом по залу, просто начав раскачиваться из стороны в сторону, как при гребаном медляке на выпускном. — Конечно же, ты мой друг. — Он улыбнулся. Перманентно игнорируя все законы приличного поведения и правила этикета, которые он проходил с Арсением не так давно, сердце Антона решило прогуляться до горла и предприняло попытку остановиться там же. Орущий матом внутренний голос развернул его обратно к груди, куда оно, долбящееся, как в лихорадке, нехотя спортивной походкой вернулось. «No I...» — Тогда ты тоже мой друг. Арсений впервые слабенько дернул уголками губ. Но Антона ослепило от этого подобия улыбки настолько сильно, что захотелось зажмуриться и, упав на колени, закрыть глаза ладонями. Он улыбнулся. Спустя почти два месяца Шаст впервые застал на чужом лице улыбку, и сердце, недалеко ушедшее от горла, самым наитупейшим образом застряло в трахее, так что Шасту посреди такого ответственного момента пришлось постыдно откашляться. И наконец начать дышать. Сцепление рук тоже пришлось рассоединить. Да и песня уже подошла к концу. Неудобно было стоять в визжащей тишине. Антон развернулся и взял телефон в руки. Всё нарисованное на экране не имело смысла, точно у него в возрасте двадцати восьми лет вдруг и сразу развилась ебучая дислексия. — Спасибо за танец. И спокойной ночи, — сказал Арсений, до сих пор стоящий за его спиной. Антон лишь туповато угукнул и поплелся вон из зала, раз уж его так порядочно сейчас оттуда выдворяли. В конце концов, он не сильно настаивал. Сегодня он отметил первый за последние десять лет день рождения, на котором он не пил, но в башке почему-то звенело так, точно он в одну морду пригубил восемь бутылок вина. Если не бочек, блять. Расстилая кровать, Шаст думал, как бы в следующий раз Арсений не приперся к нему с новостью, что он посмотрел порнуху, и им это тоже «нужно попробовать». Ибо он, черт возьми, был уверен, что по старой, доброй, дружеской помощи, так же, как и с танцами, постарается не отказывать. Он ведь в этом деле тоже, повторяя свои же ранние слова, «давно не практиковался». Отличные мысли на ночь глядя, даже нечего добавить, правда, Антох? «И тебе спасибо за танец, Арсений». Шаст упал лицом в подушку, в плотной ткани которой почти беззвучно утонул стон неясного отчаяния.

Я не стремлюсь уже

за козырек, за пуговку, за ворот,

за свой сапог, за свой рукав.

Лишь сердце вдруг забьется, отыскав,

что где-то я пропорот: холод

трясет его, мне в грудь попав.

(Иосиф Бродский «Новые стансы к Августе. 1964»)