Сорваться с неба

Теперь Антону официально двадцать девять лет. Арсений поспешил сообщить ему об этом в четыре двадцать семь утра, когда он проснулся после очередного кошмара. Обещание было сдержано — Арсений на самом деле ежедневно (еженощно) на протяжении пяти дней приходил к нему в комнату и поддерживал какую-то легкую, практически бессодержательную беседу, которая непременно к моменту очередного засыпания Антона превращалась в монолог. Так Шаст, бывало, к утру вспоминал, что такое «шекспировский вопрос», о чем ему в ночи рассказывал Арсений, что такое «парадокс Ферми», и какого он мнения о нем, и даже, чего он точно не ожидал вспомнить, думая, что ему почудилось, — отзывы на все виды «Роллтона» с настырным предложением брать только грибной. Антон вспомнил об этом, аккурат когда вышел утром на кухню и увидел, как Арсений разламывает лапшу в тарелку и заливает кусочки кипятком. Вот такие не гордые нынче инопланетяне пошли. Антон проснулся в десять утра от раздражающей вибрации под ухом. А нет... Это была вибрация в дверь. В смысле, трель, а не вибрация. Арсений, которого Шаст почему-то так и не научил правилу «незнакомым дядям двери открывать нельзя — говори, что мамы нет дома», уже открыл ее, о чем свидетельствовал звук двойного щелчка. Последовавшая за этим абсолютная тишина заставила его сомневаться не только в собственной безопасности, но и преимущественно в безопасности Чудика. Он, в боевой раскраске — то есть, со слегка опухшими веками и заложенными в противоположные стороны бровями, встал с постели, накинул черные широкие штаны из вельвета и пошел разведывать обстановку. Не успело собственное тело выкинуть ноги за порог, как на него набросились. Шаст готов был накинуться на что-то, повисшее на его шее, в ответ, если бы по одним лишь светлым волосам, свесившимся на собственные плечи, не понял, что это Миногарова. — Господи, Маш, ты чего резкая такая?! Я чуть тебе не врезал с неожиданности! — Он погладил подругу по спине, кряхтя от сжимающих спину объятий. — Ну всё, всё, а то сейчас кишки наружу полезут. — Кишки — не мозги. Вылезут — обратно в себя соберешь. — Маша с недевичьей силой, присущей каждой настоящей Женщине, хлопнула его по двум плечам сразу. Антону было стыдно признаться, но он почувствовал, как чуть не улетел в дверной косяк от второго удара. — Ох, мой ты двадцатидевятилетний дружок-пирожок! В пиве мало витаминов, поэтому желаю тебе пить его для профилактики больше! И вообще, жизнь не хуй — лежи, кайфуй! Тебе, вон, в следующем году тридцатник уже! Хотя мне ведь тоже... — Маша улыбалась и вертелась как юла возле застывшей в немом ахуе длинной фигуры так, точно день рождения Шастуна радовал ее даже больше, чем самого Антона. — Спасибо всему белому свету, что когда-то... Че там — апрель минус девять месяцев?.. Что ровно тридцать лет назад, в июле месяце, двое любящих сердец соединились в акте любви, и на свет явился такой крутотенюшный человечек как ты! — И снова объятья. Даже Антону после таких слов стало ужасно радостно за то, что он родился. Да и это было бы полным кощунством — расстраивать переполненную эмоциями Миногарову, принявшуюся дергать его уши, своей озадаченной моськой. — Маш, я тебе когда-нибудь говорил, что, возможно, именно из-за твоей тяги к полноценному выполнению данного ритуала, мои уши и стали... такими?! — Антон, фыркая, старался делать вид, что безэмоционально отбивается от назойливых ручонок с новым ядовито-желтого цвета маникюром, но в итоге его еще больше тянуло взорваться смехом. После ровно двадцать девятого раза Маша отстала. — Так, а теперь самое приятное. — Она оглянулась на Арсения. Шаст этим утром видел его впервые с ночи и сразу заметил какое-то внешнее изменение, но никак не мог схватиться за ускользающую от зрения деталь, пробудившую в нем это чувство резкого желание отыскать то самое отличие. И нет, он говорил определенно не про огромного плюшевого гуся у него в руках, а про совершенно иное... Стоп. Гусь?! — Это я тебе друга привезла. И торт собственной... покупки! Я просто... В общем, вечером меня не будет, у меня собеседование в одной... престижной компании. Прости-и-и, Шастуняра, но давай я как-нибудь с хорошей бутылкой вина заглажу свою вину на выходных? А то ты удумал, конечно, именно в этом году в понедельник родиться! Речь Маши походила на бурное журчание воды в водопаде. Что-то шумное, отчасти неразборчивое и непонятное, но очень увлекательное. — Ты мне, без года тридцатилетнему, даришь огромного, почти ростом с Матвиенко, игрушечного гуся?! — Антон ошарашено глядел на нечто белое и пузатое в руках Арсения. — И торт! — звонко добавила Маша, торжественно забирая игрушку у Чудика и передавая ее в руки нового хозяина. — Не обижай его только. Кажется, Шаст в тот момент издал странный и даже в какой-то степени смущенный звук, сравнимый разве что с вантузом, беспомощно застрявшим в унитазе. — Торт твой любимый — птичье молоко. Ну так что, простишь бедный, в будущем, надеюсь, рабочий, но пока что еще абсолютно безработный люд? — Маша разговаривала явно не с ним, а с гусем, который залепил своим затылком Шасту всё лицо, в том числе и глаза. — Только если ты вечером позвонишь и скажешь, что тебя в эту компанию приняли, — тогда я на выходные сам тебе вино куплю. — Антон положил гуся на руки, как младенца, слегка прижимая к груди. Кто-то костюмы новые шьет, кто-то разводит овец, кто-то фрукты весь день продает, а Маша дарит пиздец. Огромный и белый пиздец. — Тогда я побежала, а то у вас тут еще, я смотрю, наполовину сонное царство! — Маша, как ураган, залетела, смела со своего пути всё, что можно было и нельзя, и так же стремительно унеслась прочь, массивными кроссовками стуча по ступенькам. Антон, рассматривая гуся, хохотнул: — И как мы его назовем? Арсений, облокотившись на стенку, завел руки за спину. — Зачем нам его называть? Это же неодушевленный кусок ткани, наполненный синтепоном. Антон рассмотрел гуся с разных сторон: — А вы с ним похожи. Оба важные, как хуи бумажные. — Да, Шастун, за такое уместное сравнение тебе бы досталось пять балов... из ста, кусок ты придурка. — Тогда назови его Гусарсом, — выдал неожиданно приятно-равнодушно Арсений, не обращая внимания на собственные ранее прозвучавшие слова. — И гусь, и Арс, раз тебе так хочется. — «Гусарс» на слово «гусар» из девятнадцатого века похоже. Ладно, очень даже прикольно. Гусарс. — Антона это по большей мере забавляло. У него в доме появился еще один Арс, только в виде гуся... А ведь сейчас только десять утра, и его день рождения лишь на стадии начала. Отлепив мистера Гусарса от себя, Антон уставился на Арсения, до сих пор спокойно стоявшего в метре поодаль, ногой облокачиваясь на стенку. Тот в ответ тоже смотрел на него, снова в упор, как, впрочем, почти всегда. Шаст почувствовал, как в душе его зазвенела трепетная музыка на мотив какого-то церковного хора или на мотив тех протяжных женских завываний из саундтрека одной душевной серии с Барашем из «Смешариков», но это его особо не волновало — одно было ясно точно: каждый прямой взгляд глаза в глаза со стороны Арсения пробивал в черепе Антона дыру, раскалывая черепушку на две части. Порой даже рука ненароком тянулась прощупать затылок, проверяя, не произошло ли этого в действительности, и каждый раз Шаст лишь неловко напарывался пальцами на собственные русые волосы, нервно скручивал их, понимая, что ни о каких сколах собственной головы там близко речи не шло. На дне синих глаз виднелось что-то такое, что заставляло Антона мелко дрожать. Но не от страха и не от испуга. От чего-то манящего своим мраком. — Я тоже приготовил тебе подарок. — Арсений разогнул ногу и прошел в зал. Антон наконец, в свете утренних лучей, под которые вдруг попала длинная фигура Чудика, понял, что в нем изменилось. Отсутствовали две тонкие спицы в ореоле «чипированной зоны» — как сам Арсений называл этот серый обод в его голове. Антон подошел к журнальному столику, возле которого спиной к нему стоял Арс и суетился над чем-то. Посадил гуся в стоящее рядом кресло. Арсений резко повернулся, демонстрируя что-то волшебное в своих руках. — Я давно заметил, что тебе нравится носить что-то на себе. Это... кольцо. Необычное. Да, спасибо за ремарку, как бы Антон без нее обошелся... Кольцо, мало сказать, что было «необычным» — оно было во всех смыслах космическим. По крайней мере, Шаст нигде и никогда не видел ничего подобного. И даже не мог вообразить, чтобы такое вообще существовало где-то в пределах всей Солнечной Системы. А потом Арсений проделал какие-то загадочные движения пальцами, и круглый кусочек в его руках разложился, превратившись в подвеску на тонкой цепочке. Потом еще один странный фокус в стиле Гудини от него же, и внутри кулона оказалось что-то крохотное, но будто бы дышащее жизнью. — Это... растение с моей планеты. ቿɽʞл̾аᘉсሁя. Эгелансья. — Арсений свел брови. И при этом действии он выглядел просто как картина эпохи возрождения. Пальцы Антона дрогнули, когда он коснулся ими другой руки при передаче этого чудесного... «амулета два в одном»? Ему казалось, что от восхищения и еще одного всепоглощающего чувства, распирающего внутренности, он перестал дышать. — Там... что-то... Мне, наверное, кажется, но похоже на гравировку. — Антон пораженно держал аксессуар в руках, открыв рот. О том, что он может при этом действии выглядеть глупо или что ему в рот залетят как раз недавно проснувшиеся мухи, Шаст собирался подумать в самую последнюю очередь. — Не кажется. Öη የየጎрᎽ Ꭿкэɳɳυи Lðот̊у̊С̊тðс ฿ис ¹°ፕዪሠа̷ጊጊа̷ ‡х̴еጌ··ꍌꋬ С҉ш҉ ∅× ꅐꏂ¹° ł₴, — сказал Арсений с таким знакомым акцентом, что Антона волной ностальгии унесло в конец января, к пятерочке, железным листам, коими был обит магазин, и собственному ахуенезу, когда ему удалось услышать эти нотки чего-то неземного в чужом голосе впервые. — И ты не собираешься говорить мне перевод, да? — Антон внимательно вглядывался в мелкий почерк на поверхности интересного материала, точно всерьез думал, что при долгом рассматривании тут же познает истинный смысл этого высказывания. — А вдруг ты решил таким образом наслать на меня понос на каждое утро субботы? Арсений, наблюдая за тем, как Шастун пытается собрать подвеску в сферу, а потом обратно — в кольцо, перехватил его пальцы и, направляя их при помощи своих, показал, как надо правильно. Антон заткнулся тут же, чуть ли не звучно захлопнув рот. — Если бы я захотел сделать это, то просто каждое субботнее утро предлагал бы тебе завтракать кофе. А учитывая то, что потом ты сразу же идешь курить, никакого дополнительного вмешательства со стороны написанной на дексифийском языке фразы не понадобилось. — Арсений язвил. И улыбался. Нахально, расхлябано, точно ребенок, один раз удачно сложивший язык в трубочку, который потом этим действием достает всех вокруг, хвастаясь, что он вот так вот умеет. Арсений, попробовавший улыбаться, теперь тоже делал это с такой показной напыщенностью и безукоризненным лоском, точно перед кем-то рисовался. Антон и в мыслях не догадывался, перед кем именно. Несмотря на это, Шасту было смешно. Шутки про говно всегда благоприятно влияли на его ментальное состояние и внутреннего ребенка. Особенно ликовал последний говнюк, застрявший в возрасте пяти лет, как раз в периоде сортирных шуток. — Очень приятная основа... Из чего это волшебство сделано? Не видел еще колец, которые бы так переливались, точнее, и колец, и цепочки... Где ты это вообще взял? Бляха ты муха немытая... Там же с твоей планеты цветок... Что-то я запутался. Арсений хотел присесть в кресло, но в итоге с нескрываемым замешательством уставился на уже развалившегося в нем гуся. Он развернулся и пошел в сторону дивана, но остановился, так и не сев, а тем же неодобрительным взглядом продолжил прожигать игрушку. Антон бы на его месте уже раз пять своей жопой придавил мистера Гусарса, чего уж греха таить... — Я сам это сделал. Из ненужных чипированных каналов. А то продолжать носить их на голове было бы так же неуместно, как, не выбрасывая, хранить использованные ватные палочки рядом с нормальными. — Но как? Как ты мог из... — Антон застыл с помятым непониманием лицом, пытаясь толкнуть Арсения на самостоятельную догадку касательно того, что в данный момент он имел в виду конкретно его спицы, которые не то чтобы совсем подходящей формы для того, чтобы сделать из них то чудо, которое он сейчас держал в руках, как кусок золота. Да он бы так даже золото не держал, и он точно отвечал за последние слова. — Я умею с ними хорошо обращаться, как ты видишь. Это единственное, что тебе нужно знать. Антон пожал плечами. Раз сказано, «хуй я тебе расскажу, в чем весь секрет», значит, дальше можно не пытаться. Он этот урок в отношении с тайнами, покрытыми мраком, которые сполна свойственны Чудику, давно усвоил, хоть иногда и придуривался, что сущим образом ничего не понял. Вместо бессмысленного продолжения расспросов, он просто протянул ободок кольца вдоль безымянного пальца левой руки и невольно засмотрелся. — Так как внутри клапанов всё еще остались вспышки пустой энергии, оно иногда может светиться... Это также отчасти будет зависеть от реакций бывшей системы, к которой они были подключены... — Арсений выбрасывал слова, как что-то до крайности небрежное, на что Шаст среагировал мгновенно. В редких случаях, когда Чудик применял такую технику подачи себя, он чаще всего был чем-то смущен и озадачен, не желая показывать это в полной мере никоим макаром. — Видя твое непонимание, я хочу объяснить, что тебе необязательно реагировать на ультрамариновое свечение в кольце, когда мой организм выражает острую реакцию на что-то... — Арсений замолк неаккуратно, ровно с той же интонацией, когда хочется продолжить нить своих рассуждений, но коса вдруг неожиданно находит на камень. Шастун надеялся, что, возможно, не целиком, но всё же понимал причину его выраженного внутреннего конфликта. Если он правильно это растолковывал, то кольцо, сделанное из части обода, непосредственно связанного с самим Арсением, способно было реагировать на чужие сильные эмоции, что явно его смущало. Антон будто бы с первого дня их знакомства воспринимал Арсения как индивида, готового голышом выйти на улицу и гулять так весь день, чем единожды на долю секунды показать, что это не он властен над собственными эмоциями, а эмоции над ним. Но теперь он сам же пошел на такой шаг, когда от Антона, не привлекая его внимания, уже никак не получится скрыть собственное умение чувствовать. Арсений вверил в его руки, точнее, пальцы рук, собственную слабость, создавая неразрывную связь между ними. У Антона теперь во всех смыслах есть частичка Арсения, и от этого знания определенно не просто ехала крыша, а летела со скоростью японских метро куда-то в неопределенное пространство. Главное, чтобы этим пространством не оказалась задница, потому что крыше там делать нечего — крыша должна быть над головой. — Окей, мне это не помешает. Только... Тебе не кажется, сейчас прозвучит пиздец тупо, но это будто бы смахивает на какой-то трэш. Типа, ты оторвал часть себя, смастерил кольцо, безусловно, очень крутое, но из части себя! Не будет ли это тем же самым, если я отпилю от себя мизинец на ноге и дам тебе носить, как крутой брелочек? Арсений силился улыбнуться, но отбросил попытку тут же, просто безумно сверкнув глазами. К чему сердце Антона, сделавшее паркур с одного легкого на другое, определенно не было готово, так это к виду того, как бумажной бледности руки потянулись к черной копне волос и одним изящно-аккуратным движением стянули с головы одну из спиц, а потом еще одну и еще. Раньше Шаст имел соображение, что для Арсения такое действие должно было быть до крика болезненным, ибо он считал, будто бы те тонкие шпажки, которые он держал в руках, являлись чуть ли не его костями, глубоко вросшими в основание черепа. — Я не учел того замечания, что ты не знаком с моей природой. Это «гиспарксы» — зона скопления способностей. Они либо вырастают с момента обретения имени где-то в пределах головы, либо создаются искусственно. — Арсений повертел одну из спиц между пальцев, без слов подтверждая, что его «гиспарксы» были созданы искусственным методом. Только вот он не озвучил вслух того факта, что ничем хорошим подобное искусственное выращивание чаще всего не заканчивалось. — Поэтому палец свой прибереги для кого-нибудь другого. — Он вернул спицы на место, и Шаст услышал три резких щелка, точно по очереди соединились магниты. — Помнишь, ты неделю назад спросил, есть ли у нас слово, которое значит гораздо больше, чем простое «спасибо»? — расплываясь в улыбке, поинтересовался Антон, в честь дня рождения заряжаясь настроением вседозволенности. — Так вот, слова нет, а есть кое-что получше. — Бунтарский дух в нем вел ноги прямиком к Арсению и делал это без ведома рациональной части мозга. — И это о-о-очень благодарственные объятия. — С этими словами он налетел на беднягу-Чудика, застывшего в позе, название которой, если бы по ней писали скульптуру, звучало как «непривычная растерянность с элементами нежности». Антон, улыбаясь всеми своими кошачьими зубками, не замечал, как на его кольце уже успело вспыхнуть первое фиолетово-синее свечение. Замечал это только проницательный взгляд мистера Гусарса, по-барски рассевшегося в отвоеванном кресле.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Все-таки день рождения в будние дни — это проклятие. Первое по счету. Второе проклятие — это подкравшееся к душе ощущение старости, а отсюда же нежелание праздновать особо мощно, как в то же двадцатипятилетие. Третье проклятие, которое Шаст посчитал небывалой удачей — наличие в его жизни Чудика, благодаря которому можно было разрешить первый пункт, скрашивая свое одиночество, даже когда кто-то из друзей не может появиться из-за работы и прочей бытовухи, и сразу второй пункт — пока в его доме Арсений, звать кучу едва ли знакомых людей не хотелось, создавая тем самым не нужный никому дискомфорт. В общем, приглашен был тот же узкий, но самый близкий круг людей, уже успевших познакомиться с Арсением. То есть, Матвиенко, Катя, Дима и Маша. Культурно посидеть и побухать в компании чуть ли не семьи — вот это называется праздником. Но и такой праздник пришлось перенести на ближайшую субботу, а этот день провести наедине с собой... и Арсением. И перспектива дважды побухать на неделе никого явно не смущала. Тем более что Шаст этого «никого» так-то и не спрашивал. Торт, который принесла Маша — как роскошная закуска; бутылка вина, оставшаяся с нового года, да остатки коньяка на рябине — как подарок от сестры, когда она с визитом прошлой осенью нагрянула, — а что еще нужно для счастья и отличного вечера? Ну, хотя бы согласие Чудика на первую в его жизни попойку. — А ты ничего? Точно не умрешь там, если твой телесный храм осквернит мамина наливка? Не посинеешь? В кому на неделю не впадешь? Уверен? — Антон спрашивал это у Арсения, готового попробовать всё, что ему предлагали, а если не предлагали, он сам намекал, чтобы всё же предложили, уже в четвертый раз. Первый раз — когда эта идея в целом затесалась в его голове. Второй — когда доставал из шкафчика фужеры. Третий — когда включал «че-нить интересное» на телефоне как фон. И вот теперь, разлив содержимое бутылки в разных пропорциях по бокалам, возник со своими заебами снова. — Если бы я поистине опасался за состояние своего организма, два месяца и шестнадцать дней назад не курил бы ту сигарету, — спокойно отмахнулся Арсений, как охотничья собака своей носопыркой чудесной формы обнюхивая темное содержимое на дне бокала. Шаст специально налил ему на первый раз гораздо меньше, чем себе. Опасение за чужой зад всё же не так просто было одними словами вытравить из башки. — Резонно. — Антон взглядом пропиливал дырку в лице Арсения, пока тот пробовал вино и облизывал губы, наверняка пытаясь понять, падать замертво его «оскверненному храму» в эту минуту, чего так опасался Шастун, или пока что повременить. — Интересный состав. Данная комбинация элементов является сильным психотропным веществом, оказывающим некое воздействие на мозг и на поведение в общем. Ты знал? — наконец, вынес он свой вердикт винному напитку. Если бы люди об этом не знали, они бы не бухали, мой солнечный и глупый инопланетный ребенок, — подумал Шаст, но ограничился более нейтральным ответом: — Знал. Именно поэтому мы здесь. — Он взялся разрезать птичье молоко на треугольные кусочки. — Откуда у меня паспорт? И почему именно такое имя? Наверное, Чудику не стоило так резко задавать ставящие в тупик вопросы человеку с ножом в руках. Пофиг, что с туповатым ножом для масла, но всё же колюще-режущим предметом, способным ненароком дернуться не в ту сторону. — Мне недавно Поз поведал эту историю, когда мы собирались в прошлом месяце посмотреть тот ужастик про оккультистов на ферме. Короче... У него есть неприемлемые в государственном плане и вполне приемлемые в пиздецовых обстоятельствах связи, готовые в крайние сроки состряпать подельник. И зарегистрировать выдуманного человека, как реального, будто бы уже жившего в этом мире туеву хучу лет. А имя — подарок от Дмитрия Темуровича. Объяснил тем, что «Арсений» — это же что-то необычное и по звучанию, и вообще экстраординарное, ну прямо как ты, а «Попов» — чтобы не переборщить с оригинальностью, разбавляя это вполне обычной человеческой фамилией. А отчество твое родилось благодаря Матвиенко, который прохлаждался там же вместе с Димкой и решил оставить хоть где-то частичку себя, потому что своих детей, которым бы его отчество передалось, он заводить не планирует. — Антон очень гигиенично слизал остатки торта с ножа, не чураясь проделывать этого, несмотря на засевшие в голове причитания мамы и бабушки с этими их «не ешь с ножа, злым будешь», ибо то обстоятельство, что он в ответ на подобное не посылал никого на хуй — уже можно было считать чистейшей душевной добротой. И в конце концов, если бы он не был добрым, то наверняка в конце января возле пятерочки, когда к нему подошел некий инопланетный гражданин, ему было бы срать с высоты Биг-Бена на этого Чудилу. Умирающий свет дня скользил по комнате, застревая в копне золотых кудряшек. Антон безрезультатно пытался стряхнуть с лица требующие ласки солнечные лучи, в итоге просто пересев чуть левее. — Значит, человека с таким именем не существует? — Арсений вертел пустой бокал возле своего лица, успев уже засунуть туда и нос, и глаза — по очереди каждый — ну, и рот. Это выглядело не так глупо, как могло бы выглядеть в ситуации с любым другим... человеком. В случае Арсения все туповатые и даже моментами кринжовые поступки, которые он вытворял, казались милыми и забавными. И Шаст искал объяснение этому лишь в том, что Арсений просто не мог делать чего-то не очаровывающего. Он уверен, что даже нервный тик у того выглядел бы как самое сексуальное подмигивание в мире, а падение от подножки — как возможность по-драматичному изящно раскинуть конечности на полу, как великолепный способ прилечь да отдохнуть, и как лучшее завершение номера в фигурном катании, после которого рыдал весь стадион и уйма зрителей у телевизоров. И это обожествление Арсения надо было на ранних стадиях развития исследовать под микроскопом, чтобы выяснить, а не тревожный ли это звоночек? Но Антон, прочитав внутреннему голосу заклинание «груша, яблоко, повидло — завали ебало, быдло» — просто в очередной раз приказал себе игнорировать то, о чем можно было подумать как-нибудь в другой раз. Как-нибудь никогда. Или когда припрет совсем вплотную. — У нас много повторяющихся имен. Возможно, и такой, как ты, есть. Не отрицаю. Но так — это только твой паспорт, а не отобранный у какого-нибудь бомжа. — Антон потянулся к вину. Нужно подлить, а то неадекватные мысли в башке звучали громче вопросов Арсения, сидящего буквально в метре поодаль, на другом конце стола. — А я в силу трех дней тоже хочу задать вопрос. — Он плеснул в чужой бокал значительно больше, чем в первый раз, полностью удостоверившись, что никаких непредвиденных последствий алкоголь для Чудика пока еще не несет. А если он потом будет чувствовать себя, точно оставшийся на унитазе черкаш — так это уже, извините-простите, будет самым банальным человеческим похмельем, что тоже ужасно, но не до такой степени, как летальный исход. Пусть иногда и первое несет за собой сильное желание второго. — Задавай. — Задаю. — Антон сделал вдох. И замолк. Он боялся протаптывать эту дорожку, на которой можно не просто потеряться в гущах травы, а к тому же получить знатных пиздюлей. — Я очень давно хотел спросить про это... Ты сбежал со своей планеты, потому что это как-то связано со значением твоего имени или?.. — он вовремя заткнулся, желая для надежности еще и язык прикусить. Арсений непринужденно покачал бокал. Очередная попытка состряпать в лице напускное безразличие. А глаза заметно потемнели. — Я не сбежал. Но в том, что произошло, мои имена фигурируют как причина... И вообще моя природа. И рождение. Антон молчал, но ему давно пора было понять, что это ни к чему не приведет, подобно попытке перемолчать немого. Продолжения не будет, объяснения не будет, дальше совершенно ничего не будет, если он не сподобится пошевелиться. — Хорошо. Я, как и обещал, не напираю. Но в честь дня рождения я могу задать еще один? — нужно было подлить Арсению еще вина. И тем самым определить, относится ли он к категории тех, кто, выпивая, замыкается, или к категории тех, кто, выпивая, обнаруживает в себе вечный источник льющихся поносом слов. Антон относился к первому, а в мире должен быть баланс, значит, Арсений обязан молоть языком, как мельницей. — Я не имею права запретить тебе задавать его. Но имею право не ответить, если не захочу. Ну, собственно, знакомьтесь — Арсений. Один лишь тон его речи прямо намекал на то, что, каким бы ни было ваше мнение — он в него по дороге домой ботинком случайно вляпался и об травку подошву от такой каки обтер. — Что не так с твоими способностями? На свой страх и риск. На свой риск и страх. Арсений потянулся к наполовину полному (Шаст оптимист, да) бокалу. Пригубил, посмаковал, поднял брови: — Конкретизируй. Ладно, это уже лучше, чем «я не буду на это отвечать» и брошенный вслед острый взгляд, который так и добавлял к этой реплике читаемое между букв «и вообще, пошел на хуй, заеба ты этакая». Возможно, Антону стоило быть менее эмпатичным насчет чужих выражений лица. — Ты мне неделю назад заявил, что не считаешь свои способности способностями. Мне интересно, почему так. И вот он — момент, когда время, как и дыхание, замедляется (не потому, что его кое-кто остановил, нет), и ты стоишь на перепутье двух дорог. Либо получишь то, что хочешь, либо, как всегда, получишь пизды. И снова попадешь впросак. Арсений прикидывал что-то в своем гениальном котелке около двадцати секунд. Антон бы за это время успел десять раз проиграть в игре «Геометри дэш» на хардкорном уровне. — Я готов тебе рассказать. В душе Антона зазвенели рождественские колокольчики, потом взорвались салюты, и закадровые голоса разом крикнули ему «поз-дра-вля-ем!!!». У них впервые намечался очень откровенный разговор, что не могло сравниться даже с сексом. Тем более с сексом, в случае-то такого неприкосновенного Арсения. — Я... — начал Арсений, и Антон только сейчас, в проблесках округленных глаз, увидел, что он выглядит до ужаса потерянным. Но стоило им столкнуться взглядами, как он, спрятавшись за привычным холодным тоном, продолжил: — У нас все рождаются с чем-то. С какими-то задатками. К управлению временем, в которое входит возможность заглянуть в будущее или же в прошлое — это понятно, это азы. Управление пространством, свободное перемещение сквозь любые препятствия, владение сферой тьмы, света, воды, огня, электричества, ветра, мыслей, — у нас не найдется ни одного, кто бы не обладал ничем. — Вздох. Допитый бокал. Стук плоской поверхности о стол. — То же пение — способность к грамотному подчинению звуков. Рисование — способность к одной из сторон игры с воображением. Контроль магнитного поля дает возможность перемещать предметы, как того захочет твой разум — телекинез, он самый. Но даже в этом плане ничем таким мы от вас почти не отличаемся. Мы, знаешь ли, все — частицы Вселенной. И похожи неимоверно. Только наша цивилизация в развитии ушла на несколько ступеней вперед, но модель социального устройства осталась той же. — Арсений держал тонкую ножку фужера двумя пальцами, раскручивая в разные стороны. Прочитав этот очевидный жест, Антон подлил вина, надеясь, что Чудик в будущем не заимеет желание посетить прекрасную страну под названием «Запой» на какой-то неопределенный курортный срок. Антон слушал, хотя язык так и чесался, прямо-таки изо рта выпрыгивал, чтобы начать задавать тысячу и один вопрос. Но он ни за какие свистоперделки не готов был прогонять эту атмосферу раскрытого после душного грозового вечера окна. Очень тихо, как будто все вымерли, но отчего-то и это ощущается, будто что-то приятное. — У меня нет способностей. Ибо игнорирование всего вокруг — это не натуральная способность. Контроль — он и есть контроль. Если ты будешь притворяться, что контролируешь ситуацию, когда на самом деле нет — ты ее правда не контролируешь. Я притворяюсь, что ничего вокруг меня нет, но только мне стоит перестать делать это, всё появляется снова. Никуда не исчезает. Это — не способность. Это лишь ее жалкий побочный эффект. — Искривленная ухмылка на секунду тронула уголки покрасневших от вина губ. Арсений не врал. У него взаправду не было способности управлять временем. Иначе он бы давно смог всë исправить. Выяснить, что же случилось, и главное, почему это случилось. У него была лишь возможность сделать вид, что ничего вокруг него нет, и верить в то, что оно когда-нибудь исчезнет. И на некоторое время у него получалось. Только пока он продолжал игнорировать всё вокруг. Потом все иллюзии рассыпались, как карточный домик, мимо которого пронеслась черная кошка. — Я не умею управлять временем, если ты об этом. В пределах вашей Вселенной так получилось, что способности действительно оказывали давление на среду. Только здесь у меня получилось так, что я отрицаю, и всë в пределах моего разума останавливается, понимаешь? Я не умею управлять тьмой, но если я именно здесь возьмусь думать, что ее нет, она исчезнет, пока я не перестану убеждать себя в этом. Я по идее у вас могу контролировать всё, только когда это надо, но это не делает меня истинным обладателем какого-то врожденного таланта, потому что талант нужен был там — где я родился, а не там, где пригодился. Я же всё равно, получается, довольствуюсь самыми непригодными осадками. Вот и вся история. — С Арсения медленно начинала стекать маска отстраненного рассказчика, и оттого выражение его лица вот-вот готовилось стать настолько кислым, что если попробовать окунуть в чай, то никакого лимона сверху бы не понадобилось. А надави на него чуть сильнее — так вообще лимонад можно попробовать сделать. Антон понимал, что конкретно сейчас стоило с этой темой завязать. Как бы сильно он не хотел, чтобы Арсений без утаек поведал ему всю свою биографию — но то, каким способом он пытался этого добиться, было просто нечестной игрой. Пользоваться влиянием вина на Чудика, развернувшего свой язык, аки ковровую дорожку, ему не хотелось. Как-нибудь потихоньку они лучше на трезвую голову дойдут до взаимопонимания и раскрытия всех карт, чем вот так. — Ты уверен, что готов продолжать разговор на эту тему сейчас? Подумай хорошо. — Понимание так и сквозило из каждой поры лица Шастуна, и последний раз он выглядел так жалко наверняка только при просмотре видео, где пожарный пытался привести в чувства кота после пожара. Ладно, он тогда над этим роликом еще и всплакнул, что с радостью готов был сделать и сейчас, после трех бокалов вина, или же по любой другой причине, выбранной методом тыка в какое-нибудь отвратительное жизненное воспоминание. В таком случае даже методом «самотыка». Прямо в душу. — Я подумал хорошо. Продолжать не хочу. Но знаю, по поводу чего готов поговорить. — Лицо Арсения тоже приобрело вид более расположенный к простой беседе, чем к трудно дающимся ему откровениям. — Валяй. — Просвети меня в матах. Я знаю, что ты ждал этого предложения почти три месяца. Антон, протянув «ох-хо-о-о, это ты по адресу», в предвкушении хлопнул в ладони, потирая их. А у Арсения губа не дура, оказывается.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

— «Ебать-колотить»? Серьезно? — Арсений выглядел уморительно пораженным. С таким выражением лица он застыл сразу после фразы «щелкать ебалом», означающей «зазеваться и что-то пропустить», и еще смешнее сделалось оно после того, как Шаст объяснил ему, что «припиздить» — это завершенное время глагола «пиздохать». В общем, Арсений мог теперь свободно заявить, что это «пиздеж» или «пиздец» — он немного на пьяную голову не разобрался, чем эти понятия отличаются друг от друга — но что-то из этого определенно характеризовало ситуацию. Они лежали на диване и откисали. Решение переместиться в зал пришло им в головы спустя полтора часа, когда сидеть на стуле в вертикальном положении телам обоих показалось неимоверно тяжелым делом. Антон достал откуда-то из-под спины йогурт, который ему перед уходом неописуемо сильно захотелось взять с собой, несмотря на то, что в другой руке он нес незаконченную бутылку с обнаруженным в шкафу шампанским. И не на такие поиски способен был Шастун, когда лень тащиться в магазин вообще за тридевять кварталов, потому что после одиннадцати часов в дискаунтере напротив ему разве что фигу с маслом покажут, а не раздел с алкоголем. Шампанское после вина — это, конечно, для завтрашнего состояния здоровья по утру тот еще пиздец на улице Вязов, но настроенному на продолжение кутежа Антону было срать на это с большой горы. Примерно так с Эвереста. — О! Биойогурт «Слобода». — Достав чуть-чуть примятую жопой белую упаковку, Шаст принялся рассматривать ее со всех сторон, оценивая, послужит ли это съестное сокровище альтернативой закуски, или завтра на него может обрушиться не только раскалывающаяся башка, но и жопа. Ибо либо его пронесет в смысле удачливого афоризма, либо пронесет во всех других, не самых цветных смыслах. А там уж если проберет, так и до свадьбы не заживет. Он на эти грабли с внезапными алкогольными экспериментами уже столько раз наступал, что можно было их за отдельного члена семьи считать, настолько родным этот инструмент казался. — С чем? — постучав по почти опустошенной бутылке ногтями, на какой-то свой мотив, с ленцой отозвался Чудик. — Так, стой, биойогурт Слобода, мюсли, груша, — Антон скукурузил сконцентрированное лицо, пытаясь вчитаться в мелкий шрифт. Брови его безотчетно поочередно подскакивали ко лбу, а нос морщился. — И манда. Шаст вскинул голову, и, расширив без того широкие глаза, медленно осознавал услышанное. А потом его вовсе выбил из колеи необыкновенно бархатный смешок. Натянутая тетива тугого лука лопнула, и стрела, не успевшая улететь в нужном направлении, просто упала, но угодила прямо ему в сердце, укусив острием. Антон не смог удержаться и хрипло захохотал, завершая свой припадок вздохом со словами: «О-о-ой, Арсени-ий...». Месяц назад он ему улыбнулся, и Шаст был на седьмом небе от счастья. Сегодня, спустя три месяца их совместного проживания, общения, дружбы и нахождения рядом, Арсений в его присутствии посмеялся, и вот Антон открыл для себя уже восьмое небо. Что будет еще через месяц — он не собирался предполагать, боясь утонуть в собственных грезах, и вопросах касательно девятого неба, которое он так же без труда сможет обнаружить. Потому что в отношении Арсения по-другому не получалось. У Антона имелась на его счет целая орава устаканенных мыслей, которые он выделил за основу и правду с самой первой их встречи, но как только Арсений начинал делать что-то настолько неожиданное, что просто не вписывалось в эти стойкие убеждения, орава его мыслей просто приходила в хаос, начинала междоусобицу, каждая лезла друг на друга, чтобы отпиздить палками и закидать камнями, и Антону ничего не оставалось, кроме как с безмолвным криком закрываться от них руками. В его представлениях Арсений был холоднее покрытой льдом качели, к которой у Антона в садике прилип язык, но уже через секунду-другую тот доказал обратное, не сдержано хихикая и улыбаясь во все свои белоснежные зубы с очень аккуратными клыками. Арсений был бесчувственным и циничным, ровно до того момента, пока на кону не стояла жизнь маленькой девочки. Арсений был закрытым и расчетливым, но когда взгляд его глаз начинал беспокойно метаться из стороны в сторону при рассказе о своей жизни, вся спесь стекала с него, как с гуся вода, а попытка открыться, даже если он того не хотел, выглядела слишком трогательно. Арсений был противником сантиментов и всего того, что касалось чего-то слишком эмоционального, но он же сам подарил Антону частицу своей планеты и чуть ли не себя самого. Даже сбор пятиконечного кубика Рубика не был для Антона такой взрывающей мозг задачей, как попытка понять его. Даже тайна постройки египетских пирамид не стояла рядом с загадочностью Арсения. — Ну ты жжешь, конечно, — только лишь, отдышавшись, выдавил Шастун, откручивая крышку йогурта. — А я тебе врал. — Арсений сполз на подушки дивана, подпирая кулаком подбородок. У Антона чуть не полезли злаки через нос. — И в чем же? Что ты всё же косплейщик? — Шаст не подавал вида, что все мягкие места его организма сжались, а Арсений не подавал вида, что замечает белую полоску йогурта у него над губой, которую тот не удосужился вытереть. — Не-а. Я не становлюсь человеком, пока у меня эти... светюльки, — еще одним признаком того, что Чудик поплыл в края опьянения, помимо хмельных смешков, было использование антоновского слова «светюльки», вместо собственных «часть чипированной зоны». — Гаснут. — А кем тогда становишься? — Антон вытер йогуртовый осадок, как только понял, что Арсений хоть и пялился на его губы, но с больно придирчивым выражением лица. — Новой реинкарнацией Доктора? — Что?.. Нет. Просто собой. Перестаю контролировать. Контроль из этих штук утекает... Я меньше умею сдерживать... эмоции. И при чем тут вообще врачи? — Речь Арсения становилась оборванной, а сам он — дерганым, будто бы весь его организм тоже противился тому, что говорит хозяин. Точно время для этих слов еще не пришло. — Так, так, стопэ-э, — Шаст сделал звук, каким лошадям приказывают остановиться. — Минутка откровений закрывается. Тебе не стоит сейчас ничего мне говорить. Иначе ты уже завтра пожалеешь, что вообще открыл рот, а я не хотел бы, чтобы это зашло слишком далеко и ты замкнулся в себе в новой степени. Арсений вскинул брови и разнуздано улыбнулся. Широко, медленно растягивая губы. В какой-то степени это выглядело до головокружения как распущено. Но это был Чудик, он таких слов даже не знал, поэтому Антону стоило переставать придавать его действиям какую-то свою, надуманную бухущим мозгом окраску и переключиться на что-то менее выделяющееся. Обратно на биойогурт Слободу-мюсли-грушу-и-манду. Но как только он рукой потянулся к бутылке, ему в голову постучала нетрезвая мысль, без спроса заваливаясь в свободную хату. Он подцепил декоративную подушку с изображением лица Скалы с поднятой бровью, которую ему на новый год подарил Матвиенко, и запульнул ее в погрузившегося куда-то глубоко в себя Арсения. Тот взъерошился, точно проснувшийся в мешке с крупой воробей, и непонимающе уставился на прилетевший в лицо объект. Через минуту в зале уже во всю развязалась бойня, хоть и не номер пять, но тоже нехилая. Мортал комбат в реальности, наверное, так и должен был выглядеть. Только вот визги Антона, когда Арсений пытался замахнуться на него уже другой подушкой — с Робертом Паттинсоном в спортивном костюме, больше похожем на бомжа, портили атмосферу жестких мужских пиздиловок, прямо как в бойцовском клубе, но в остальном это была почти драка. В какой-то момент Арсений вышел из зоны досягаемости Шастуна, что он понял, только когда увидел, как длинноногая фигура пронеслась мимо него в направлении коридора. Шаст, хватаясь за дверцы уходящего поезда, кинул ему в спину подушкой. Этот неожиданный «нож в спине» порядком обескуражил решившего ретироваться в засаду Арсения, так что никаких мемных продолжений в виде «а мне похуй» — не было, и его тупо подкосило на повороте. Со хлопком ладоней о пол Арсений, изящно завернувшись, шлепнулся. Антон гоготал как припадочный. Последней стадией такого раздирающего грудную клетку смеха было лежание в судорогах на полу и ярая долбежка руками о него же. Он согнулся пополам, закрывая свой хохотальник ладонью. Пиздец умора. Шаст, отдышавшись, двинулся в сторону тоже слабо подхихикивающего Чудика, явно пытающегося скрыть смех, но не дошел до развалившегося тела буквально двух шагов, за ногу утянутый вниз. Арсений своими длиннющими, под стать антоновским, руками дотянулся до его левой лодыжки и схватился за нее крепче висящей на клейкой ленте мухи. Антон, оказавшись в таком же, ничем не примечательном положении, локтем тыкнул чужой бок, встретив сморщенный нос и плохо запрятанную улыбку. А потом поднял лежащую недалеко подушку и подготовился к новому раунду «боев без правил». Но стоило подушке взлететь вверх для мягкого удара, как на запястье Шастуна легло что-то бледное, сильное и крепкое. Арсений спокойно сдерживал его руку, смотря прямо в глаза. Взгляд этот буравил в тяжело дышавшем Шастуне дыру, наверняка размером не меньше чем с пушечное ядро. Растерявшись, Шаст ссутулился, точно без воздуха сдулся, и, расслабив руку, до сих пор крепко сдерживаемую, кинул подушку Арсению на грудь, головой припадая к линолеуму, точно подстреленная утка. Подушка неровным падением угодила сначала Арсению в область шеи, а потом тупо скатилась на пол. Антон почувствовал, как его голову, доступными участками кожи прилипшую к полу, аккуратно подняли с поверхности, переложив на что-то более мягкое. Скорее всего, на рожу Скалы. — Спасибо тебе большое, но я не хочу спать в коридоре. Я буду выглядеть глупо. — Не за что мне огромное. Но как будто ты и без спанья в коридоре обычно выглядишь... До хуя как умно. — Выкинул Арсений, прыснув со смеху. Он подтянул Роберта Паттинсона к себе, тоже укладывая голову. — Знаешь, сколько времени? — еле-еле приказывая губам не улыбаться с наглого поведения этой инопланетной пьяни, спросил Антон, плавно перемещаясь на ковер — там помягче и потеплее. Еще и обогреватель рядом. — Не знаю. Нужно оно мне сейчас, как амебе валенки, — ни капли не заинтересовано отозвался Арсений, замечая поползновения тела рядом и, как повторюшка, начал двигаться в том же направлении — к казавшемуся при такой степи опьянения очень мягкому ковру и лучшей в мире, хоть предложение руки и сердца ей делай, батарее. — А я знаю. — Антон колбаской перевернулся на два оборота, не понимая, почему комната после этого незатейливого действия принялась качаться хуже палубы во время двенадцатибального шторма. — И сколько же? — Без пятнадцати «иди нахуй». Специально для тебя посмотрел. — Шаст приобнял Скалу совсем не по-дружески, впечатываясь губами ему в ухо и горячо дыша в него же. Очень гетеросексуально, сука. Круто было бы поменяться с Чудиком подушками, чтобы это он томно выдыхал ему куда-нибудь в шею, но тот так удобно умостился на всем Паттинсоне сразу, что больно было даже представить их вдруг разлученными. — Я сейчас встану, и будет новый поединок: твое ебало и мой ботинок, — очень вяло отозвался Арсений, что явно противоречило его громкому «щас встану». Там по одному тону голоса становилось ясно, что это самое «сейчас» случится не раньше чем через полчаса, пока он отлепится от Роберта, соберет все части тела, дойдет до полки с обувью, где оставшиеся двадцать пять минут уйдут на распознавание в этом хламе своих волшебных говнодавок. — А ты со своими домашними тапками даже не... — Трусы у тебя на жопе домашние, а мои тапки парадно-выходные. И вообще это галоши. Сейчас так модно ходить, — Антон почти мычал, но Чудик однозначно выиграл бы многомиллионную премию «понимальщик года», отборочный тест которой проходил бы на городском вокзале во время объявлений о посадках, но пока что, просто разобрав пьяный лепет, Шаст максимум смастерил бы ему за великие труды и старания хуй из пластилина. — Сейчас — это когда, зимой? В галошах? Я так не думаю. И почему ты вообще лежишь так, точно тебя сбил грузовик? — Арсений говорил более понятно, но тоже не сильно разборчиво. Кроме прочего, внятность речи к тому же сильно зависела от того, всасываешься ты ртом в подушку или нет. Арсений лежал на затылке. — А на кой хер ты смотришь, как я лежу? Ты тоже, знаешь ли, таким бухущим лицом светишь, будто пельменную отрыжку замаскировали под изысканный светский смешок. Ложись, спи, давай, бегом. — Антон даже не удосужился на миллиметровую щелку разомкнуть веки, чтобы испепеляющим взглядом посмотреть на эту бледную охуевшую морду. — Слишком нагруженное глаголами предложение. Мозг не обрабатывает. — Чувствую я, что дело явно не в глаголах, а в отсутствии обрабатывающего аппарата. — А знаешь, мне кажется, время уже подошло к без десяти «сам иди нахуй и вина мне захвати, вместе там посидим». — Хорошо-хорошо, но предупреждаю, когда кажется — креститься надо. — Реально? — зачем-то решил уточнить Арсений, точно на кон был поставлен вопрос мировой важности. — Да. — Пизда. Однако он шутник. Вырастил на свою голову, Шастун. Поздравь себя пирожком с полки и похлопай. Собственной головой об стенку. — Хуй на, — подлил он масла в огонь и слюней в подушку от ленивого растягивания гласных. — Жуй два. — Арсений, оказывается, неплохо подкован в этих хуевых во всех аспектах вопросах. — Соси четыре — у тебя ебало шире. — Но и Антон не промах, ориентировался даже на пропитую башку только так. — Соси миллион — будешь чемпион. И когда он только этому успел научиться? У Антона в телевизоре пусть и девятьсот сорок каналов, но чтобы на них крутили нечто подобное... Да он бы тогда сам смотрел его днями и ночами. — Соси два миллиона — будешь лучше чемпиона. — За то, что Арсений не унимался и мешал ему спать, Антон готов был выгнать его с ковра и протолкать его бренное тело до порога, что звучало как весомая угроза, ибо место у батареи — это лучше, чем баунти, а это его «райское наслаждение» там и рядом не стояло. Какой, даже в трезвом уме, человек променяет тепло на шоколадный батончик? Блин... Антон ощутил себя беременным, когда понял, что очень остро нуждается в чём-то похожем на баунти. Хотя бы кокосовую стружку, что ли, пойти на кухне всухую пожевать и запить сгущенкой из банки? — У тебя хуев корзина — хватит на всю зиму. — А вот Арсений лежал и в хуй не свистел. Только носом своим, обкусанным на кончике, свистел куда-то в потолок, и всё на том. — А у тебя хуев сарай — сиди и перебирай. Они бы так и продолжили кидаться своими пьяными клетками ставшего единым целым мозга, как горячей картошкой то туда, то сюда, но Антон отключился от игры первым, проваливаясь глубоко в сон и не менее глубоко в лысину Скалы. До сих пор мечтающий о не ебаться-сраться, каком вкусном баунти... Наутро подушку можно будет выжимать и в три ведра налить натекших туда слюней. Арсений, раздосадованный отключением такого интересного в ужратых словесных спорах противника, от горя тихонько засопел в подушку, лежащую всего в каких-то тридцати сантиметрах от чужой головы. Роберт Паттинсон под ним не возражал, так и продолжив стоять возле холодильника с лицом «в глазах пиздос, в душе потемки». А Антону надо бы как-нибудь сподобиться купить себе новые, менее компрометирующие, подушки. Или хотя бы чехлы на них.