Сорваться с неба

Заканчивался май. Цвела черемуха, сирень... и душа Антона. Он обожал этот месяц по многим причинам: не слишком жаркий, но и не такой холодный; надоедливых насекомых почти нет; всё оживает, внушает надежду на перемены, пусть и из года в год сущим образом ничего не меняется. Чувствовать обновление в любом случае приятно. День рождения Антона месяц назад они отметили шикарно. И, да, речь шла именно о той самой первой попойке и Великой Несправедливости, потому как Шастун на следующий день проснулся с похмельем и рвотой из-за ебучей «слободы-манды», а Арсений — ему шиш да гладь, да божья благодать — он не чувствовал никакого дискомфорта. Только жаловался на то, что поспал на три часа больше, чем обычно. Инопланетный гриб подзалупник вонючий, еще и возмущаться на такое совесть имел!.. А второе, субботнее, празднование вместе с друзьями прошло еще круче. Правда, вместе с Машей притащился Калинкин, вследствие чего круг знакомых Арсения пополнился на одну пятую. В общей сумме теперь он мог называть друзьями уже шестерых людей, потому что он не пользовался правилом «вассал моего вассала — не мой вассал», а пользовался только «друг моего друга — мой друг». У Антона с ним были общие друзья. Так непосредственно решил сам Арсений, а Шаст в ответ тупо не возникал. Он с ним в тот субботний день взялся самостоятельно приготовить пиццу. И если поначалу эта идея казалась Антону чем-то отвратительным с претензией на ужасный конец в виде полностью белой от муки кухни, перебитой от психов посуды и взорванной квартиры, то уже вскоре ему пришлось убедиться, что он очень глубоко заблуждался. Арсений, на тот момент проживший на Земле всего три месяца, готовил в разы лучше Шастуна, прожившего тут же уже двадцать девять лет. И в итоге Антон со своими отрицательными способностями к кулинарии был уместен рядом с Арсением, во всю раскатывающим тесто на пиццу, не более, чем отвратительного цвета мох, выросший под сакурами, цветущими в японском саду. Пиццу, кстати, оценили все — даже пришедший с насморком Женя. Калинкин вообще по натуре своей был сплошным куском эмпатии, юмора и толерантности, и именно поэтому спросить по совести, почему Арсений выглядит и говорит, как свалившийся с луны социофоб, у которого на лицо очевидны аутичные черты, нашел совести и смелости, только когда курил вместе с Антоном на лестничной клетке под конец вечера. Правда, потом за формулировку он боролся еще порядка нескольких минут, тысячекратно извиняясь за то, что ляпнул слишком некорректно. Антон сказал как есть, хотя Женя и без его советов наверняка знал, что есть нужно ртом. Иначе говоря, Шастун открыто признался ему в том, что произошло. На лестничной клетке они курили сорок две минуты. Оказывается, вывалить на кого-то все свои терзания действительно помогает почувствовать себя лучше. Теперь Шаст на серьезных щах понимал, почему психологи нынче так востребованы в мире. Не то чтобы Антон сомневался в тех людях, которых называл друзьями, но Жене он действительно мог доверять. Он чуткий, немного замкнутый, что принято называть просто и лаконично — «интроверт», и считает, что осуждение чужих поступков, в которые ты не должен совать нос, должно стоять в одном списке рядом с грехами «гордыня» и «зависть». Время близилось к лету, а Антон, хоть и с «душой в процессе обновления», вставал в самый обыкновенный, ничем не обновленный, тупик. С того момента, как Арсений начал приносить в «семью» доход, он безостановочно стал думать о том, куда это их двоих вообще ведет. Арсений нашел себе профессию на удаленке. Точнее, они вместе искали ее на протяжении половины месяца, прежде чем случай воли — преподавателя по инновационному менеджменту в его вузе тоже звали Волей, поэтому у Антона до сих пор дергался глаз даже при упоминании этих звуков в другом контексте, — расставил всё самостоятельно, руководствуясь игральной костью. Он научил Арса пользоваться ноутом, точнее, просто разрешил ему притрагиваться к нему, чтобы предложить что-то из сферы сложных современных технологий и, так сказать, пойти по его стопам, но Арсений, хоть и мог он написать без труда сайт, хоть и заявил однажды посреди ночи, когда по традиции припылил к нему в комнату после кошмара, что взломать Пентагон на самом деле просто, достаточно лишь... (Шаст на том моменте снова отключился, потому что под чужой размеренный тембр голоса всегда клонило в сон сильнее обычного, поэтому подробностей он не помнил) — но душа к этому у него не то чтобы не лежала, но и не стояла и вообще не находилась ни в каком пространственном положении. Они вместе пересмотрели около тридцати вариантов профессий, при которых контакт с людьми будет в некотором роде ограничен, как того пожелал Арсений, нашедший у себя внезапную долю страха опозориться, ляпнув что-то не то. Он сам Шастуну признался, причем с таким лицом, будто бы тоже был по большому счету озадачен засевшим внутри черепной коробки явлением. Как это — он и чего-то боится? В общем, Антон принял во внимание деталь по поводу ограничения коммуникации и продолжил закидывать его предложениями. «Журналист?» «Ты хочешь, чтобы я снова неправильно употребил слово «прелесть» и вместо него написал где-нибудь «прелость», не осознав разницы? Я не хочу, чтобы надо мной смеялся не только ты, но и еще порядка четырехсот людей, читающих статью в этом журнале. И я... просто не хочу ничего писать?..» «Репетитор по математике? У тебя с ней неплохо, вроде?» «Наиболее эффективно усвоение информации происходит при шестикратном ее повторении через некоторые промежутки времени. Так вот, Антон, я пока что не готов работать с людьми, если все они — не ты. Могу повторить еще четыре раза и делать это через каждые полчаса, если тебе сложно найти связь между моими пожеланиями и своими предложениями» «Переводчик? Можешь делать титры для сериалов. Как раз будем всё-всё-всё первыми смотреть!» «Хоть я знаю на данный момент восемь языков, это еще не значит, что я не буду звучать при выполнении своей работы как гугл-переводчик, не разбираясь в культуре языка и контекстуальном смысле определенной группы слов» И подобное происходило ежедневно по несколько раз. Пока в один прекрасный день — буквально две с половиной недели назад — они не решили сгонять в торговый центр за красками для принтера вместе с Миногаровой. Они гуляли между рядами со всякими креативными штучками-дрючками, останавливаясь возле каждой полки, чтобы Арсений успел задать три тысячи вопросов, а Шаст с Машей так же умело успели отбить каждый встречный. — Я бы хотел уметь шить. У меня практически нет одежды с пуговицами, потому что я боюсь, что, если одна из них отвалится, я не смогу ее пришить так же беспалевно, как мама когда-то. — Они рассматривали наборы с выстроенными в радугу нитками, когда Шаст начал этот разговор. — Не, Тохан, лучше не надо. Я еще помню тот случай, когда ты однажды чуть не сшил мне два пальца. — Похлопав худое плечо, которое, даже скрытое толстым слоем серого худи, ощущалось остро, Маша предупредительно поджала губы. — Это ведь дело техники... — попытался поддержать непутевого Шастуна Арсений, получая в ответ лишь сочувствующий взгляд растаявшего от поддержки Антона. — Я пытался вытащить ей занозу, — ответил он, тоже прекрасно помня ту ситуацию на третьем курсе. — А... Ладно. Они недолго продолжали свои прогулки, пока Арсений столбом не встал посреди отдела с толстыми вязальными крючками и нитками напротив. Но на одном этом действии пьеса под названием «стою, охуел» не завершала свою композицию. Во втором акте Чудик повернулся на сто восемьдесят градусов и увидел полку с бисером. Маша и Антон наблюдали за развитием то ли драмы, то ли комедии с первых рядов — стоя в двух шагах, прямо возле красок для принтера. Не выдержав инопланетного метания, витающего возле самого «партера», Антон догадался не просто подойти и спросить, что он делает, и что вообще происходит, а сразу поставить перед фактом, спрашивая цвет клубков, количество крючков и виды бисера. Ибо с таким благоговейным трепетом Шаст тоже когда-то засматривался на графический планшет, зная, что это — именно то, что ему нужно. Он так же пускал слюни на новые стилусы, платные пакеты приложений и прочие хреновины, к которым тянуло, наверняка по предназначению. Арсений выбрал себе путь рукоделия, а именно — вязания на крючках и спицах, вышивки на одежде и плетения из бисера. Антон сначала оебенел в корягу, а потом сделал это же в кубической степени, когда увидел, что Арсений умел творить своими руками и шустрыми пальцами. Без контекста звучало двузначно до пылающих щек, но Шаст знал, что говорил. Они в один из вечеров взялись досматривать восьмой сезон «Бесстыжих», и не успел он толком переключить с десятой серии на одиннадцатую, как Арсений продемонстрировал ему на рекламе родного «Иксбета» короткий жилет с... овечками. На вопрос «ты откуда это украл?» поступило не менее тупое «из рук». А потом еще тупее «из чьих?», и в предельный край безмозглое «из своих». Выяснили эти два придурка, что Арсений вяжет со скоростью мелькнувшего в фильме двадцать пятого кадра, только спустя несколько минут. Да еще как вяжет... Мастерство инопланетных ручонок натолкнуло Антона на идею. В общем, через неделю у них уже было собственное производство. Это звучало так, будто они попали в придавленный клише со всех боков американский фильм, но Арсений реально за ночь написал сайт для продаж, Антон не менее реально сделал его оформление удобным; Женя, работающий в рекламном агентстве, провернул пиар-ход при помощи Маши, по совместительству журналистки, которая предоставила несколько статей, а Матвиенко, купив вязаное одеяло, принес в их казну первые деньги. Потом уже, не прошло и суток, как к бизнесу подключилась Катюха, как стилист подкинув Арсению несколько идей и макетов по старой дружбе, а Позов, втихаря от любимой, заказал Арсению связать Кате платье по тому самому эскизу, о котором она в восхищении щебетала больше всего. Наверное, именно в тот момент Антон осознал, что его окружают правильные люди, с которыми даже непомерно сложные вещи, как по волшебству, больше не кажутся невыполнимыми. А истинные друзья познаются не только в радости, но и в ситуациях, когда на тебя сваливается инопланетное нечто с хаотичным потоком идей и неожиданных талантов. И пусть это дело принесло в жизнь Антона намек на основательность и стабильность, он всё же ощущал себя висящим над костром Куком, которого вот-вот должны были схавать аборигены. Тревожной жопой спокойно не пернешь, или как там было в том тупом меме, но по смыслу вписывалось идеально. Шаст с недавних пор начал беспокоиться, перекрывая этот поток волнения только повседневными делами, о том, насколько долго эта идеальная жизнь у них будет продолжаться. Арсений инопланетянин. Пусть и выглядит просто как внеземной красоты человек, которого в детстве без спроса похитили феи и вырастили в волшебном лесу. Пусть и начинает он с каждым днем вести себя всё более приспособившись... но, блять, такой факт из биографии просто нельзя выкинуть. По крайней мере, у Антона решительно не получалось, из-за чего и возникали в его голове все эти сомнения. Не бывает так, чтобы к слишком незаурядному тебе в Воронеж прилетело существо с какой-нибудь планеты Сучкино в галактике Хуючкино и обосновалось в твоей квартире, как будто так и должно быть. Наверное, людям в сфере кинематографа пора переставать писать слишком «экшен» картины про космос, потому что разум Антона, насмотревшегося и на «Войну миров», и на уничтожение человечества, и на исчезновение Солнца и еще двадцати планет с неба — и всё это в одной серии Доктора Кто, — просто не мог принять такой удобный расклад событий за норму. Или же больше у него вызывало такой страх опасение за то, что идиллия в их жизни может исчезнуть в любой момент, как пустынный мираж. Антон жил в Воронеже со своего первого вздоха и лишь лелеял в будущем мечту попутешествовать по всему миру, и потому вопрос, почему из семи миллиардов людей на планете Арсений свалился именно на него — изъедал внутренности, как стая черных ворон — падаль. Но в остальное время, прячась за навязанным самим собой оптимизмом и живостью, он не показывал, что озадачен чем-нибудь хоть на дюйм. В конце концов, если Арсений надумает вдруг развернуться и улететь к себе, он наверняка своим безэмоциональным голосом расскажет ему об этом и даже внутренне не чертыхнется — он же умеет игнорировать чувства, в отличие от Шастуна.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Тютчев писал, что любит грозу в начале мая, Антон же лишь завидовал его страстям и уж точно их не разделял. Хоть и было начало июня, никакую грозу любить он не собирался ни в мае, ни в июне, ни в оставшихся десяти месяцах года, если на то пошло. В грозу от кошмаров тошнило особенно сильно, а пот прошибал сквозь сон более обильно. В возрасте девяти лет, когда он проснулся от очередного неприятного сна, во время грозы в доме отключили свет, а потому даже те слабые проблески стоящей в углу комнаты лампы, убавленной почти до минимума, не грели ощущением безопасности. Босыми ногами прошлепав до выключателя, юный Антон вжался пальцами в черный язычок настенной панельки, отчаянно всматриваясь в темноту, сгустившуюся в углах комнаты. Свет не зажегся, когда кончики надавили на выключатель, и кошмар, вот уже пару месяцев беспрестанно мучивший его сознание, казалось, постепенно принялся становиться явью. Будучи пугливым мальчишкой, Антон тогда своим криком перебудил весь дом, в том числе и пятнадцатилетнюю Настю, которой нужно было утром идти на вручение аттестатов. Было, в мягкой степени, неловко. Поэтому грозу он не жаловал. — Почему ты не спишь? Шаст дернулся, резко повернув голову. До этого момента он сидел, трогая мягкую черную ткань плюшевых пижамных штанов, отрывая от них ворсинки и мусоря на пол, — всё равно завтра собирался пылесосить, — но с появлением Арсения в дверном проеме нервные движения его пальцев тут же прекратились. — Ты должен проснуться только через десять или пятнадцать минут. — Арсений зажимал под мышкой очередную книгу. Антон порой спросонок замечал, как тот, сидя напротив, откладывал свое очередное чтиво, тут же принимаясь за успокаивающие огромным набором информации разговоры. В этот раз, Шаст запомнил вид конкретно этой корочки, он притащил с собой «Портрет Дориана Грея». Не буквальный, слава богу. Арсений выглядел немного растрепанным. Раньше Шаст не замечал, чтобы чужой внешний вид приходил в легкий беспорядок, то ли потому что не уделял всему Арсению слишком много внимания, то ли потому, что тот действительно переставал контролировать себя, как больше месяца назад по пьяни брякнул вслух. С того момента Арс потерял еще две составляющие своего фиолетового ореола. Наверное, это всё тоже оказывало влияние на его природу. — А я и не засыпал. Пиздопротивная гроза, — промычал Антон, продолжив теребить штанину. Ему стыдно было признаться, что он буквально устраивал бурю в стакане воды. Видите ли, уснуть не получается из-за, член пойми откуда взявшегося, страха. Нет, понятно, что не целиком «член пойми, откуда», а так-то прямиком из детства, но тогда откуда тот появился в детстве — вот насущный вопрос, а не все эти гамлетовские «быть или не быть». — Значит, мне не нужно рассказывать тебе про моду на эльфийские ботинки из шлангов в Мексике, чтобы ты уснул? А если гроза и завтра будет? Я уже начал готовиться к повествованию о зарождении феминизма в литературе, исходя из первых женских романов. — Арсений, стоя возле кресла, в которое не решался при таком раскладе дел садиться, кажется, готов был собственноручно уложить Антона в кровать, подоткнуть одеяло и, если тот только попробует вякнуть, обжечь льдом синих глаз до летального исхода. — Можешь рассказать, если так невтерпеж, но никакого эффекта не будет. Только я, полностью бодрый, начну заебывать тебя вопросами и встревать с комментариями в каждую реплику. — А как ты собираешься восстанавливаться и отдыхать, если такая погода каждую ночь будет? Арсений, кстати, спокойно отнесся к погодным переменам и к начавшемуся лету в целом. Как будто ежедневно видел, как из-под белой ледяной корки растаявшего снега, а после и грязи начинает пробиваться пушок зеленой травушки, как зацветает сирень вместе с черемухой и как смешанный запах всех перечисленных ароматов принимается разноситься по городским улицам. Зато он очень много внимания уделял всяким оттаявшим после зимней спячки козявкам. Будь то ползающие стригуны или мохнатые гусеницы, он, невзирая на их откровенное уродство, тащил эту насмешку Бога над природой подальше с тротуара, потому что «а вдруг на них кто-нибудь наступит, Антон?». Антон же держался от всей этой ползающей-летающей гадости на почтительном расстоянии и вечно орал хуже препарированной свиньи, когда принимал этикетку на обратной стороне футболки за очередного арсеньевского жука, случайно с чужих рук заскочившего ему за воротник, и с криками «Арс, Арс, Арс, убери это с меня!» — интенсивно оттягивал хлопковую ткань и морщил лицо, как ребенок в истерическом припадке. — Я обычно, когда Поза зову, когда Машу. Напишу им, если че как. — На очередном раскате грома Антон выдохнул. И опять же, с самого явления грозы он не срался под себя. А тот слюнтяй, в которого он превращался, как только ложился спать — еще как. Ибо даже безрассудный страх — это не говно, и вовремя сдержать его невозможно. Как, собственно, и контролировать. — Почему это тебе помогает? Что меняется? — Арсений всё же присел в кресло — неполноценно, на самый краешек. Антон ухмыльнулся. За окном начало четвертого утра, он сидит во всклокоченной постели с мелкими черными сердечками, на улице беснуется небо, изрыгая электрические заряды, а он собирается рассказывать космическому созданию о том, как он, без году тридцатилетний мужик, может спокойно спать только в обществе кого-то второго. Прекрасно. Чем богаты, тем и рады. — Это одна из тех тем, на которую я, подобно тебе, не очень хотел бы говорить. Но, знаешь, я готов обменять эту неудобную тайну на одну твою, такую же. — Антон играл с водой в сковородке, полной масла. Одна лишняя капля и начнется то, смотря на что, говорят «дальше Бога нет». С Арсением нужно было быть аккуратным, но не без азарта. Ему же самому импонировали такие многоходовки со стороны Шастуна. — «Цель оправдывает средства» — Никколо Макиавелли. Я согласен. Ну, начало с фразы, которую так любил в своей политике Сталин, конечно, не внушало ничего хорошего, но не сказать, что оно не было интригующим. Продолжить стоило. Тем более, Шаст также знал еще одну ее версию от Игнатия де Лойола, который говорил, что цель оправдывает средства, если целью является спасение души. — Сначала ты, потом я. А то вдруг тебе захочется поведать мне про инопланетную серу в ушах, будто бы она у вас не желтая, а цвета влюбленной жабы, а я на тебя в тот момент уже так много личного вывалю. — Антон торговался, откровенно и беззастенчиво набивая себе цену (пока что не шишку, а это однозначно лучше). Арсений около минуты сидел, молча облизывая губы. Под звуки редкого дождя зрелище отчасти поредевшего ореола, горящего привычным фиолетовым оттенком, который Шаст узнал бы из тысячи тысяч подобных окрасок; вид пальцев с засмотренным до дыр узором светящихся полосок на фалангах, отбивающих на обложке книги едва слышный ритм — всё это не выглядело в своей совокупности зловещим, как Антон нескромно опрокинул бы еще в первую неделю их знакомства. Сейчас весь вид Арсения, сияющего снаружи, о чем Шаст конкретно решил уточнить, предполагая, что «сияющий внутри» будет в его случае словами крайне лишними, ощущался роднее бабушкиного дома в деревне, вместе с поросшим метровым овсом лугом для выгона лошадей и огромной, с толстым стволом вербы, шишки которой он принимал в детстве за монетки, а листья — за бумажные купюры. — У меня два имени, ты же помнишь? — Тонкие губы разомкнулись, влажный след на прикушенной нижней части блестел под лучами фонаря. Антон чувствовал, что если он не перестанет обращать слишком много внимания на все производные детали той части тела Арсения, которой тот умел, хвала небесам, говорить, его головушка в скором времени превратится в кучу шоколадного мозгопудинга, на деле напоминающую собой далеко не шоколад. И пахнущую соответственно. Кстати, раз уж так удачно зашла тема о чужом рте — Антон успел все-таки узнать, что у Чудика есть слюни. Он так качественно свой «трехдневный вопрос» еще ни разу не просирал, как буквально в конце апреля. — Конечно, помню. Арсений воткнул свой взгляд прямо Антону в глаза, как привык это делать, и заговорил: — С шестнадцати до тридцати двух лет меня звали «Эниᓍ». «Энио» — рожденный быть потерянным. Одна из дополнительных трактовок: рожденный быть не приносящим пользы. И единственное, чем хотелось бы дополнить прозвучавшее признание, ремаркой о том, что все имена соответствуют действительности. И оно, в том числе. К комментариям и обсуждению я не расположен, вместо этого готов послушать тебя. Антон понимал, что во имя приличия стоило отвести глаза, сделать выражение лица «попроще» и попробовать в привычной манере улыбнуться, но отчего-то не получалось. Словно что-то проникло в грудь, схватило сердце и сжало его в кулак, играя в игру «кто продержится дольше». Ему такие игры не нравились, ровно как и бесцветное состояние Арсения после произнесенных слов. Он уже не мог сказать, сколько времени не воспринимал Арсения как забавное, ничего не знающее существо. Он даже в мыслях стал редко звать его «Чудиком», понимая, что никакой он сущим образом не чудной, разве что только слово «чудо» и вправду не зря звучит между, и всё же... Арсений — осознанная личность. Он думает, делает выводы, разговаривает, бывает, когда сходит манна небесная, шутит, имеет богатое воображение, свои стремления и, безбоязненно произнося это гордое человеческое слово, чувства. Арсений не выросший посреди пляжа гриб боровик Болетовый — у него есть что-то основательное за душой. Прошлое, о котором он с затянутым тьмой трепетом так мало рассказывает. У него была своя история до этого года, до этой планеты и этого момента. Он не возродился из пепла, как Феникс. Он окружен воспоминаниями о бывшей жизни и сбит с толку всем новым. И он полностью осознает свои действия. Он вовсе не ребенок, каким Шаст порой хотел обозвать его после очередной своеобразной замашки. А Антона почему-то так и подстегивало принять участие во всей его судьбе, стать чем-то важным, помочь разобраться, хоть он и понимал, что никто ему полного разрешения на это не давал. Между тем он сам продолжал держаться наблюдателем, не осознавая, что делает и без того достаточно, как для друга. Наверное, потому что слово это — «друг» — вдруг начало его чем-то смущать. — Мне нужно, чтобы со мной спал кто-то. Постоянно. В смысле, не со мной, а рядом. Мне нужно чувствовать, что кто-то находится близко ко мне. Буквально здесь, на другой стороне кровати. Тогда мне не снятся кошмары. Будто бы любое дополнительное присутствие успокаивает мою психику в сотни раз лучше смешанных в один флакон пустырника и валерьянки, — произнес он быстро, точно выпустил пулеметную очередь. Зуб за зуб, глаз за глаз, откровение за откровение. Арсений не шелохнулся и не поменял позу. Даже не моргнул. На Антона в какой-то мере напала грусть-печаль-треска из-за того, что он не смог его шокировать абсурдом данного явления. Он-то ведь сам всегда даже на самую малую часть какой-либо подноготной Арсения реагировал так пораженно, точно тот ему ебаться-сраться, какую великую тайну открыл. А этот сидел, беззвучно дышал... Глыба камня хитровыебанная. — Я могу спать с тобой во время грозы. Это было неожиданно. Как влететь головой в дверной косяк, уткнувшись в телефон. Как выползший из душевой таракан размером с расческу. Как кислотный дождь посреди Сенатской площади. Как резкое предложение Арсения спать рядом с ним, когда будет особо невмоготу. Шаста подбивало спросить у Чудика, не хватит ли удар его миссис Борьбу За Личное Пространство, которую, если Антон безотчетно во сне начнет пинаться, а также лезть под внутреннюю сторону коленок и закидывать свои ноги куда не надо, откачать будет практически невозможно, — но в итоге лишь беспомощно сглотнул, не имея малейшего представления, как произнесенное в мозгу обратить в более нейтральную сторону в реальности. Без лишних надежд, недопонимания и уймы других последствий. — Не хочу утруждать тебя. Завтра, когда, как договаривались, пойдем в парк, попрошу Позова остаться. — Шаст, как ему думалось, вывернул всё аккуратным образом на нейтральную сторону, тут же сползая вниз с кровати за телефоном, стоящим на зарядке. Когда он вылез из-под стола, Арсения уже не было в комнате. Ему лишь удалось напоследок заметить, как его высокая фигура быстрыми шагами вернулась в зал. Вот и закончилась короткая минутка откровений.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Арсений с интересом изучал сахарную вату, пока Шаст каждые пять секунд напоминал ему, что если он не приступит к ее поеданию, то она под палящим солнцем превратится в липкий ссаный ручей. Но тот лишь, даже после двадцатого по счету бубнежа, продолжил изумленно смотреть на розовую массу на палочке, отщипывая от нее кусочки и смотря на них точь-в-точь как это делали лупоглазые еноты, решившие постирать это сахарное облачко. И когда куски в его руках медленно плавились, он реагировал соответственно миловидным животным — будто бы в упор не понимал, куда они пропали. Антон сначала доставал из рюкзака влажные салфетки каждые две минуты, вкладывая по одной в чужие липкие руки, а потом и вовсе решил таскаться с открытой пачкой по всему парку, никуда не укладывая. Вообще, потребность в их обязательном наличии никогда не ощущалась так остро, как с момента появления в его жизни Арсения, дома ведущего себя хуже самой брезгливый белоручки, страшащейся дотронуться пальцем до крышки унитаза, но в то же самое время на улице он с огромным желанием стремился перелапать всех жаб в кустах и погладить вдоль тела каждого слизня из-под камня на газоне. Арсений был странным, и этой мыслью Антон новый материк не открыл. За последний час они уже успели зайти в какую-то комнату с искусственным чучелами инопланетян, созданными для развлечения детей возраста от трех до девяти лет. Шаст заплатил за эту двадцатиминутную прогулку пятьсот рублей, только чтобы послушать отборную порцию возмущения со стороны Арсения, не понимающего, что творится у людей в головах, если они из года в год, из десятилетия в десятилетие и из века в век продолжают верить, что космические расы выглядят так?! Заканчивая свою пятнадцатиминутную лекцию о том, что подобное строение тела, даже как плод укуренного в зюзю воображения человека, физически противоречит всем законам не просто Земли, но и их галактики в принципе, Арсений добавил, что если бы люди немного посильнее напрягали свои полтора килограмма бело-серого вещества, то, возможно, пришли бы к выводу, что все межгалактические представители хоть и разные, но в то же время очень похожие друг на друга. И уж тогда-то всем явно зажилось бы легче. Ребенок, фотографирующийся возле какой-то пушистой белой кляксы, зовущейся Люпито-Чулопой, минуты три странно косился в их сторону, а потом и вовсе побежал спрашивать у мамы, что значит выражение «прошу вас ненадолго завалиться, мистер Душнильник», — которое он выцепил из чужого разговора. К тому же в том здании было холодно, но жаловался на это только Шастун. Арсений вообще к температурам относился довольно равнодушно, что Шаст заметил еще когда тот буквально зимой разгуливал в каких-то своих тонких одежках и вел себя так, точно ему вообще до фени на февральские минус двадцать градусов. — Я ща быром возьму вареную кукурузу, а потом пойдем на колесо обозрения, оки-доки? Тебе, может, мороженое купить? А то у тебя со сладкой ватой вообще не склеилось как-то. — Нет, Шаст неправильно выразился. Уж со сладкой-то ватой у Арсения всё склеилось более чем прекрасно. Например, смоченные сахаром губы, все пальцы, а также каким-то боком волосы, прилипшие ко лбу... Лучше было просто сказать, что у Арсения, уставшего протирать лицо и руки лавандовыми салфетками, ароматами которых он пропитался уже, казалось, даже изнутри, просто в отношении потребления сладкой ваты дела шли не лучшим образом. Арс согласно закивал, выбрасывая красную палочку со скукоженной и потемневшей розовой субстанцией, некогда носящей гордое звание любимого детского лакомства Шастуна. Кукуруза выглядела вкусно. Наверное, потому что в той лавочке она всегда была просто божественной. На самом деле, Антон не мог удостовериться точно, вкусен ли на этот раз початок, как при последнем посещении парка четыре года назад, потому что наглые, ни на тон не загоревшие руки разменяли ванильное мороженое с банановым топпингом на его кукурузу буквально тут же. Потому как, не прошло и трех минут, купленный для Арсения рожок начал таять и на пальцы Чудика вновь потекло что-то липкое, что необходимо было вытирать. Арсений, уже имевший неопределенного характера триггер на всё, что связано с вытиранием чего-то с себя, заметил, что какая-то горячая желтая хрень в руках Шастуна не таяла, поэтому ее нужно было любым образом перетянуть на свою сторону. Для осуществления задуманного он решился бросать многозначные взгляды на чужие руки, моментами вздыхая. Ну а Шаст не мог не уступить, глядя в эти щенячьи глаза. Антону, как фрилансеру, было жаль, что в среду в три часа пополудни с ним не могли выйти на прогулку Маша или Женя, потому как тот же Дима, имеющий относительно пластичный график, по телефону ничего толкового на предложение прогуляться не ответил, кроме «вы позвонили в центр семейной медицины «Здоровая Улыбка», я вас слушаю», в заключение спрашивая, что его беспокоит, после чего Шаст самостоятельно потрудился догадаться, что тот сегодня очень занят. А в телеге он только через три часа ответил на его раннее приглашение переночевать в грозу у него, уведомив, что будет свободен лишь к пятнице. Не то чтобы Антон сильно возмущался по этому поводу — тучами на небе даже и не пахло, а значит, грозы быть не должно. Спать можно, в какой-то мере, спокойно, а потом в довершение полчаса послушать «Охуительные истории, о которых невозможно молчать» — собрание под названием «Одна охуительней другой», изданное при авторстве А. С. Попова, — и жизнь вообще покатится пучком. — А как у вас типа... появляются на свет дети? Парк аттракционов очень влиял на психику Антона, раз он, находясь на высоте девятиэтажного дома, решил поднять тему о путях и способах размножения на другой планете. Точно в возрасте шести лет ему вдруг захотелось послушать рассказ товарища из детсада о том, что через поцелуй мальчика девочка беременеет и потом выкакивает ребенка. Кстати, Шаст верил в правдивость данной теории вплоть того момента, пока Настя не перешла в шестой класс и не начала изучать биологию подробнее. А там уже пестики и тычинки, половые члены и матки вытеснили всю эту чушню на постном масле из его едва ли семилетней головы. — Это твой окончательный вопрос на сегодняшний день? — Арсений уставился вдаль, глазами рассасывая каждый кусочек Воронежа и перекатывая взор с одной стороны на другую. — Вообще, я спросил из спортивного интереса вечно живущего во мне пацана в пубертате, но если ты собираешься при ответе поведать мне тайну всей своей цивилизации, то, да, окончательный. Если Арсений рассасывал глазами город, то Шастун рассасывал глазами Арсения. Он Воронеж уже вдоль и поперек «обсмотрел», каждый день он перед лицом то и дело продолжает мелькать — надоело. И пусть Арсений тоже находился под прицелом его взгляда даже больше времени, чем Воронеж, на него смотреть было приятно. Каждый раз Шаст находил в нем что-то новое, и азарт увидеть, что еще он откроет в чужом образе, только укреплял его желание пялиться в упор, что порой ему самому начинало казаться чем-то очень двусмысленным. — Не ожидай, что я сейчас скажу, будто бы при помощи смешанной слюны матери и отца мы из ничего создаем новое существо, раз уж у нас дошел прогресс до пользования интеллектом, высоко отличающимся от вашего уровня, и до использования способностей разрывать связь между пространством и временем ради межгалактической депортации. Мы, повторюсь, во многом похожи, именно поэтому я так часто пересказываю тебе различные труды про теории параллельных Вселенных, только с некоторыми дополнениями в ту или иную сторону. И дети у нас появляются после половой связи мужчины и женщины. И женщины с женщиной. Да, я давно изучил вашу интерпретацию гендерной теории, подогнав наши понятия под что-то, хорошо воспринимаемое в случае вашего мира. А вообще гендеров у нас ненамного, но больше. — Арсений развернул голову в сторону Шастуна и, не изменяя себе, начал неотрывно с нажимом смотреть на него. Его голову покрывала оранжевая панамка с вышитой белыми нитями надписью «traveler», показавшейся Шасту прикольным совпадением. Про женскую беременность Шаст подробно спрашивать не стал. Не зря же ему Арсений три ночи назад рассказывал про созданную американскими учеными искусственную сперму, которую можно извлечь из любой клетки организма, что позволяет спокойно оплодотворить яйцеклетку, и оттого дает возможность женщине завести ребенка от другой женщины. — Одним из основательных отличий между нами можно считать способ создания семьи. Из-за всестороннего временного контроля пары всегда знают, с кем им придется жить. Ты мне в феврале говорил про родственные души, у нас это в относительном порядке так и работает. Вместе с именем правительство, согласовываясь со всякими временными законами, предписывает тебе того, кто якобы назначен «судьбой». Говоря напрямую, я не знаю «в чем прикол», так как в любом случае после невозможно определить, истинно твой это выбор партнера, или тебе его навязали. Временная Канцелярия только делает вид, что дает право выбора. На самом же деле, это, походу, тотальное следование их извращенным играм со временем в угоду непонятно кому. — Арсений смолк. Мягкие черты его лица совсем не вписывались в картину того, о чем он вещал. Антон в очередной раз словил себя на мысли, что он не способен даже на одну тысячную понять, что есть такое весь Арсений. — Полный тоталитаризм получается. Почему бы им не дать вам самим устраивать свою жизнь? А то вообще тогда на антиутопию смахивает. Оруэлла там, Замятина, Хаксли... Кабинка достигла пика своей высоты. Через некоторое время они должны были снова пойти на снижение. — По идее, многие государства частенько смахивали и продолжают смахивать на антиутопию с воображаемым правом выбора. Из списка не выпадает и мое, получается... Если у нас всё под контролем, значит, у нас всё хорошо. Мы самые прогрессивные, у нас нет ни одного изъяна. Мы — эталон. Все должны нами гордиться и брать пример. А тех, кто выбивается из нашей гармонии, не существует. Потому что мы идеальны. Черты лица Арсения в самом же деле не сочились мягкостью, что Шаст заметил уже при более детальном рассмотрении. Собравшиеся под глазами тени и презрительно поднятые уголки губ опрометчиво воспринялись им, как его очередная напускная расслабленность, но в сущности скопление этих выражений читалось не иначе, как горькая издевка. — Фу... Навевает депрессию и желание вскрыться линейкой в ванне. Проще вообще не думать о себе, как о гайке в огромном государственном аппарате, чтобы не загнаться до желания утопиться в унитазе от того, что ты никчемен и тебя никто не ценит, как человека. — Морально «поддержал» Антон, сводя брови. От таких-то слов желание вскрыться линейкой в ванной или утопиться в унитазе еще больше и росло. — Я вообще не знаю, зачем заговорил об этом. Точно раньше, живя там, я даже не придавал значения данным фактам, а теперь они нарочно выстроились у меня перед глазами, как что-то, надоедливой вкладкой выскочившее в разуме, так что не стряхнуть это и не закрыть, пока не примешь и не обработаешь. Да, еще одной переменой в Арсении стали его с каждым днем всё более развернутые, ясные и осознанные рассуждения. Словно раньше у него взаправду не имелось собственных мыслей, или же они имелись, но не в полном объеме, — а с какого-то момента их начали по крупицам раздавать всё больше и больше каждой клеточке сознания в раскрытые ладошки, как кусок хлеба. — Я был рожден не от «того» отца. Родительница пошла против установленного закона и выбрала себе другого партнера. И, я думаю, можно закончить наш разговор тем, что данное бунтарское обстоятельство непосредственно затронуло меня, как главную развязку ее отхождения от правил. — Взгляд Арсения упал на дырки металлического пола в черную сетку. Антон за всё то прожитое с Арсением время научился обуздывать свой интерес и яркие вспышки «да ты че на хер, реально?!» в моменты, когда тот отныне более спокойно и открыто начинал говорить о себе. Возможно, потому что его «контроль над эмоциями» ослабевал, и он постепенно оттаивал, относясь ко всему более свободно. А может, он просто привыкал, раскрепощался, и поэтому открытие словесных тайн уже не приводили даже Шастуна в предынсультное состояние. Разве что наполовину. Но сейчас он, походу, вновь находился где-то на стадии отчасти регулируемого предынсульта. — Пиздец у тебя Санта-Барбара, а не судьба, я тебе скажу. — Антон знал, что Арсений не нуждался в жалости, наполненных болью сочувствия взглядах и поджатых на выдохе губах. Он рассказывал, чтобы рассказать. Шаст слушал, чтобы послушать и узнать о нем что-то новое. Они, не сговариваясь, но понимая друг друга на своем уровне, нашли один угол зрения и принялись пялиться туда вместе. И даже если в эти моменты импульсивно возникшего сочувствия Антону и хотелось притянуть Арсения к себе, ладонью пригладить темные волосы и в непрерываемой внешним миром тишине постоять так, соединяясь ребрами какое-то мгновение, то он тут же закапывал эту хотелку куда поглубже, как старый пес на даче закапывал под будку найденную кость, и мысленно дергался от того, что рядом с Арсением он в последнее время совсем раскис, становясь нежнее кубика сливочного масла в пальцах. Потому что это верх нечестности — быть таким. Просто таким. Таким, каким даже в слово конкретное не обличить, но со вложенным во всё это неопределенное понятие намеком на желание неотрывно смотреть сто часов, хвататься при смехе за его руки, трепать по волосам, стоять или сидеть, припадая к чужому бедру, и всегда ощущать, что он где-то рядом, тут — мельтешит и что-то рассказывает о разных, вычитанных в течение дня открытиях, будь то психология Эриха Фромма или химический состав какашек панд, на протяжении недели потребляющих одни древесные грибы и зонтичный бамбук. — Чтобы ты понимал, я не один такой «исключительный». — Арсений пальцами изобразил кавычки. — И не единственная жертва канцаппарата. Похожие случаи случаются уж точно не с частотой одна миллионная процента из числа всего населения. Из сотни наших найдется хотя бы один, кто знаком с подобным. Шаст не спрашивал, что значит это «подобное». Арсений сам ему когда-нибудь расскажет. Просто когда посчитает нужным. Поэтому пока что следовало впитывать тот объем информации, который он выдавал без насилия над собой. И обстоятельство, свидетельствующее о том, что размер рассказываемого с каждым днем рос, направляло мысли Антона в радостное направление, где белым по черному писалось, что Арсений чувствовал доверие. Ему уже гораздо легче говорить на те темы, которые раньше в их отношениях считались табу. — Слушай, вот ты мне говоришь так часто, что мы очень похожи, тем не менее вспомни себя еще пару месяцев назад, в том же феврале и марте. Ты спрашивал у меня про каждую дырку в стене, каждый пук в социальных отношениях, не зная даже, что в фильмах всё не по-настоящему! — Антон теребил подвешенный на рюкзак брелок. Арсений связал его около четырех дней назад, пока Шаст, закладывая вещи в стирку, рассказывал ему историю о том, как однажды в больнице его приняли за Антона Шампуня. Небольшая вязаная лягушка в черных спортивках с эмблемой Адидаса, с массивными черными кроссовками на длинных лягушачьих ногах и кепкой с синей эмблемой посередине — таким Арсений видел Антона в своем представлении. На самом деле, эти вязаные лягушки в разной одежде в плане поступающих заказов поперли нарасхват, так что буквально позавчера Шаст встал в половину десятого утра и обнаружил Арсения в зале, сидящего в компании тридцати вязаных лягушек в платьях, шляпках, юбках, костюмчиках и других предметах одежды. Арсений даже в тот день у его кровати утренней зарей появился со спицами в руках, довязывая шарфик Гриффиндора лягушке с распределяющей по факультетам шляпе на ее зеленой головушке. — Если ты думаешь, что я не вел себя так же дома — вынужден огорчить, но ты глубоко ошибаешься. Представь себя на своей же планете, просто переехавшего в другую страну. Ты тоже будешь расспрашивать иностранцев о каждом «социальном пуке», будто вчера вылез из утробы матери. Психологический момент. Тем более доля скептицизма нужна везде. Особенно, когда ты не разбираешься в другом языке, другой системе мыслей и в других понятиях. Очень сложная работа — срастить всё за пару месяцев, пусть мой объем памяти и ускорял этот процесс в полторы тысячи раз. Арсений встал, когда кабинка остановилась, слегка раскачиваясь. Сойдя на тротуар, он продолжил: — И я спрашивал у тебя всё то, что довольно близко понимал, хотя бы потому, что твои, пусть несуразные и отчасти диковатые, но всё же объяснения воспринимались мной значительно лучше, чем околофилософские изречения из других, более строгих источников. Если в книге написано «страх — это внутреннее состояние, обусловленное грозящим реальным или предполагаемым бедствием», то в твоем понимании... Ты просто велишь представить, — Арсений откашлялся, с укором и замешательством смотря прямо Шастуну в глаза, — будто бы ты ночью «срешь» в деревенском туалете, и вдруг тебя за задницу из дырки хватает чья-то рука. Очень нелепое сопоставление понятий, зато какое... безусловно конкретное. Шастун смеялся с этого чуть ли не всю дорогу до тира. — Блин, а я долго загонялся по поводу того, что ты будто бы специально спрашиваешь всякую пургу, чтобы я чувствовал себя в конец тупым при объяснении спрашиваемого тобой бреда. Арсений снял с головы панамку и вывернул ее на черную сторону, после чего взял автомат в руки. — Больше не загоняйся, ты ведь не парнокопытное. И стайки рядом нет. Антон не успел ничего ответить на эти слова, решая не отвлекать внимательно настроенного Арсения, который, прищурившись, сосредоточился на мишенях.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Они ушли из парка только спустя четыре часа, уставшие и довольные. По крайней мере, так себя чувствовал Шаст. За настроение Арсения он не брался отвечать столь же уверенно, но, когда они сидели в кафе под открытым небом, он вроде довольно благосклонно относился к происходящему, теребя ленточку привязанного к запястью шарика с розовой кошкой. Антон, доедая пиццу в лаваше из той забегаловки в гавайском стиле, тоже периодически задевал такой же привязанный к левому запястью гелиевый шарик в форме белого кролика из какого-то современного мультика. Причем это Арсений настоял на том, чтобы они оба так ходили — обвитые цветными веревочками, — когда Шаст, ради опасения за чужой шарик, остановил его, энергично носящегося то там, то сям по вымощенной каменными плитками дорожке, решив возле скамейки наконец поймать бледную кисть с узлами вен и притянуть к себе. Арсений мягко, насколько у него получалось это делать, напомнил Антону, что это он тут по два раза на дню роняет свой телефон на пол, что это его кольца вечно «самым случайным образом» слетают, пока он их крутит, и укатываются куда-то в стратосферу, и это ни единый его поход в душ еще ни разу не заканчивался чем-то другим, кроме громкого «да ебучий ползучий!» — когда его длинные ноги в очередной раз разъезжались в пространстве где-то между ковриком и кабинкой. И закончил Арс этот обсер за неаккуратность тем, что шарики стоило привязывать обоим, раз уж на то пошло. С другой стороны, идея осуществить этот детский обряд с «привязью» имела основательный шанс на исполнение еще и по причине сильной занятости Антоновских рук, волокущих огромную плюшевую собаку, по породе напоминающую той-терьера. В реальности-то эти шибздюльки такие маленькие, но в мире тира, откуда они ее волокли — больше полутора метров, сука. Впрочем, возможно и кобель. Оттуда также выяснилось, что Арсений был прекрасным стрелком. Слава богу, не слишком в этом плане азартным. Иначе бы они тот тир за час обчистили, забрав все висящие на стенках призы. Придя домой, Шаст, даже не пользуясь дарами интуиции, почувствовал, что своим потом сполна успел поделиться с лохматыми ушами той-терьера, за которые он его так безжалостно волочил при поднятии на шестой этаж, ударяя о правую ногу всё остальное собачье туловище, потому что лифт со своими «техническими шоколадками» скромненько послал их прямиком в жопу и велел там же продолжать умирать от жарищи. Арсений окрестил собакена, посаженного в ноги развалившемуся в кресле Гусарсу, «Тох-терьерой». Или просто «Тох-ой», находя это забавным. Антону вернулось бумерангом его «вы с этим гусем оба важные, как хуи бумажные», потому что Арсений заявил ему, что они с новоприобретенной игрушкой тоже оба кудрявые, лохматые, ушастые и никогда в жизни не станут по-настоящему грозными, сколько бы им не хотелось казаться такими для поддержания имиджа, да и лупоглазые, к тому же. В общем, Арсений вернул ему должок за оригинальные, но неудачные сравнения с накладом в шестьсот процентов. Между тем гроза дальним отголоском впервые показалась в одиннадцать вечера. Шаст сначала даже не понял, что это предвестник еще одной его бессонной ночи, принимая шуршащий металлом звук за обычные строительные работы где-то на соседней улице. Но к часу ночи, когда, прочитав ленту всего интернета до момента его создания, он собрался ложиться спать, за окнами начало сверкать. И за что природа так с ним поступила? Подло пододвинула свою поганую грозу именно к этой части города и сидела там спокойненько, наверняка довольная собственными проделками. Когда по ощущениям прошло около сорока минут и время близилось к двум ночи, а зарядка на телефоне к шести процентам, Антон, лежа на левом боку, спиной почувствовал, как в комнату зашел Арсений. Не успев даже подумать, что он сегодня странновато-рановато, как минимум двух часов стоило еще обождать, напротив него мелькнула черная фигура, безмолвно ложась на правую сторону двуспальной кровати, загородив тем самым вид на блестящие полоски обоев на стене. — Боже... — Антон от испуга выдохнул и провел ладонью по горящим от усталости глазам. — Даже близко не угадал, — спокойно отозвался Арсений, когда Шастун перевернулся на спину. — Поза нет. А спать тебе надо. Дружеская помощь. Мы ведь друзья. — Ты невыносим, — буркнул Антон, за возмущением стараясь скрыть нагло ползущие вверх уголки губ. Они, конечно, уже засыпали вместе, но произошло это раз и не то чтобы в адекватно мыслящем состоянии. Ибо праздничное бухалово в апреле, когда они на ковре рядом с батареей слюнявили подушки со знаменитостями, к которым, кстати, уже присоединилась подушка с Райаном Гослингом (Шастун не смог устоять, увидев ее на Вайлдберриз), — в данном случае за полноценную ночевку вместе считать не стоило. — Для тебя — выносим. Этого мне достаточно. Спи. Ведь кто-то уже с тобой. Или на нечеловеческую расу это не распространяется? — Арсений спал в одежде, поэтому возражать против того, чтобы Шастун из-под его жопы вытащил мохнатый серый плед, особо не стал. Но и на уступку тоже не пошел, точно нарочно при чужих попытках не приподнимая свои ноги в пижамных штанах с рисунком на манер черного леопарда. — Мне че, под тебя подкоп делать, чтобы вытащить мою укрывалку?! — почему-то громким шепотом шикнул Антон, спустя несколько секунд наконец отвоевав покрывало, когда Арсений всё же соизволил вскинуть бедра, опираясь на ступни. Зрелище это даже сквозь плотный слой темноты и ощущения неминуемой катастрофы, коим всегда наполнялось пространство вокруг во время грозы, Шасту показалось привлекательным. Он сам же возмутился сделанными выводами. В этой ситуации не хватало только песни из чартов муз-тв за две тысячи пятнадцатый год на заднем плане с этим знакомым мотивчиком: «Мама, я влюбилась в него, он один такой на всей Земле, мама я влюбилась в него, в него одного!» Спать действительно пора было. Желательно поскорее. Антон обмотался пледом до самого подбородка, пусть и становилось от этого действия слишком жарко в и без того мокрую, липкую и душную летнюю ночь. Просто одеяло с детства обеспечивало видимость безопасности — под ним тебя никто не съест, особенно если укрыться с головой и не высовываться до первых лучей солнца. — Утром оглашу вывод касательно того, распространяется на тебя мой пришибленный прикол или нет. — Звуки из его рта слегка приглушались, скатываясь к бубнежу, доносящемуся из-под пледа, почему-то пахнущего запахом, похожим на корвалол. — Ночи. Антон лишь краем глаза старался украдкой еще немного попялиться на лежащего меньше чем на расстоянии вытянутой руки Чудика и очень при этом действии боялся такими односторонними подсматриваниями заработать себе косоглазие. С другой стороны — оно бы всё равно того стоило. Антон находил достаточно много странных вещей, на которые он бы пошел, потому что Арсений действительно их стоил. Арсений в расслабленной позе лежал так же, как и он, на спине, согнув одну из ног в колене. Эта с виду самая неприметная деталь врезалась Шастуну в голову настолько интенсивно только из-за того, что Арс в этот момент был таким уязвимо-простым и досягаемым, каким Антон его раньше не замечал. А детали эти, всё больше приближающие его к чему-то оживленному и будто бы вернувшемуся к гармонии, появлялись в нем чуть ли не ежедневно. Это вызывало у Антона необъяснимый трепет. Он с жадностью отслеживал в чужом образе любое мимолетное изменение, находя каждое из них особенно чарующим, будто ему всего Арсения сразу с недавних пор начали медом обмазывать, так что глаз не оторвать. — Обычно ты говоришь «спокойной ночи», предварительно проворчав, что не понимаешь, как ты можешь повлиять на ее спокойствие своим словом. А сейчас просто «ночи». Где-то выцепил? — Подобные незначительные вопросы никогда не входили в разряд «серьезных трехдневных», как Шаст их малевал, ибо он тогда что, вообще не мог у Арсения спрашивать что-нибудь без предварительно забронированной очереди? При таком-то раскладе, они бы так и не нашли общего языка до сих пор, каждый раз ожидая истечения трех дней, чтобы Антону, например, разрешено было спросить, не видел ли Арс его трусов с черепашками ниндзя. Арсений, кстати, когда данный вопрос действительно был задан, ответил: «Да, видел, необычный принт, насыщенно-зеленый, там четыре разных черепахи в масках». Антон тогда, на взводе из-за собственных вещей, постоянно засунутых куда солнце не светит, заметил, что он, ебать, так-то тоже в таких дизайнерских подробностях знаком со своими трусами, но не мог бы Арсений сообщить об их возможном местоположении и желательно покорректней. Короче, трусы в тот день просто лежали на чиле-расслабоне на батарее. В ванной, где, к слову, стояла стиралка. И батарея располагалась прямо напротив машинки, возле которой чуть ли не ныл от безнадежной пропажи Шастун. — Потому что я искренне желаю тебе спокойной ночи, когда этот покой тебе воистину нужен. А сейчас у тебя ночь и так будет спокойной. Потому что я рядом. Антон по скрипу определил, что Арсений подвинулся ближе к стенке. И теперь Арсений спокойно... Нет, стойте, — просто — пойдет спать, а Шастун... А что Шастун? Пусть лежит себе, завернутый в плед, пока на его вспыхнувших от чего-то щеках какие-то наглые пиздюльки будут разводить по обе стороны красный походный костер, возле которого после, в языках пламенного румянца, начнут жарить притащенный для таких случаев попкорн. Антон, обтекаемый резко повисшей тишиной, варился в своем смущении, не до конца понимая, где ему плохо дышалось от плотной ткани натянутого до носа одеяла, а где из-за прозвучавших ранее слов. Но, с закрытыми глазами слушая новую порцию раскатов грома, он уже так отрицательно о погодных выебонах отзываться не брался. И вообще, если гроза не держит на него обиду за прошлые высказывания, то она может приходить и висеть над его кварталом гораздо чаще. Шаст уже не испытывал на этот счет сильных неудобств. Ведь он с Арсением, который обещал, что рядом с ним все ночи будут спокойными.