обречённость

Кэйа тает на глазах, но всем глубоко всё равно. С ним весело ходить на перекур между выполнением рабочих поручений, устраивать ночные забеги из одной таверны в другую и слушать его красочные головокружительные истории о невероятных приключениях в разных уголках Тейвата; он отличный товарищ и собеседник, алмаз в рыцарских рядах; Кэйю знают все, лично или по слухам. Но дело в том, что с его исчезновением ничего не меняется. Пьяницы находят новых собутыльников, Джинн передаёт дела кому-то другому, а девушки переключаются на коллег Альбериха, неплохих по сути парней, меркнущих в лучах харизмы капитана кавалерии без кавалерии. После парочки дней отдыха он обычно возвращается, и каждый считает своим долгом обнять его и сказать, как же без него было скучно. Кэйа знает: это ложь. Он настолько искусен в лицемерии сам, что раскусывает чужое за считаные секунды. В прочем, какая разница. В этой жизни нужно надеяться исключительно на себя, ведь клянущиеся подставить плечо в трудный момент занимаются пустословием. Редко встречаются люди, способные на самопожертвование, а Альберих уверен на все сто процентов: его проблемы могут решиться только путём чьей-то смерти. Две недели отпуска. Две недели наедине с самим собой и собственной слабостью. Кэйе мерзко. Кого бы он из себя не строил, внутри он остаётся тем маленьким недолюбленным мальчиком, жизненно нуждающимся в заботе, любви или хотя бы искреннем внимании. Сутки текут бесконечно медленно, но капитан постепенно теряет ощущение времени, перестаёт понимать, день на улице или ночь. Плотные портьеры на панорамных окнах круглосуточно зашторены, а если Альбериха спросили бы, чем он занимался вчера или пару дней назад, ему пришлось бы спешно выдумывать нечто адекватное и заочно одобренное обществом. Чем обычно люди занимаются, отдыхая? Он встаёт часа в три дня, заказывает еду из «Хорошего охотника» и тупо пялится в потолок, периодически выкуривая сигарету-другую и снова проваливаясь в беспокойный сон. Во сне не нужно ни о чём думать. Только смотреть на красивые картинки из прошлого, иногда просыпаясь из-за кошмара, в котором лицо самого родного человека искажено выворачивающей душу ненавистью, а в руках дрожит занесённый над грудью меч. Лучше бы он его убил. Всё становится откровенно плохо, когда скованное непонятной болезнью тело покидают последние силы. Кэйа практически перестаёт вылезать из кровати, не ходит в душ и не заказывает шашлычки, довольствуясь завалявшимся в шкафчике печеньем и запасами коллекционного вина. Никаких чувств: ни голода, ни грусти, лишь сожаление о том, что невозможно провалиться в вечный сон, где всё будет хорошо, где никто не вздумает его потревожить. Соседка по утрам стучится в дверь, проверяя, жив ли он вообще; Джинн вдруг начинает названивать и спрашивать, собирается ли он выходить на работу; Альберих понимает, что сквозь пальцы провалился целый месяц ничегонеделания и двадцать пачек сигарет. Из разбитого зеркала на него с жалостью смотрит сгорбленный, похудевший до выступающих рёбер слабак, потерявший волю к жизни и не имеющий ни малейшего желания переступать через нового себя. Поэтому он запирает квартиру на все замки, выключает свет, перерезает провод телефона и падает лицом в кровать, с облегчением прикрывая глаза. Интересно, как скоро он умрёт в полном одиночестве, словно бездомный брошенный пёс? В первый раз Дилюк приходит к нему спустя сорок дней подобного существования. После сорока дней душа умершего безвозвратно отправляется в рай. Так, по крайней мере, считают верующие. Но Кэйа атеист, хоть и заживо погребённый в четырёх стенах. Разговор совершенно не клеится: капитан отпирает дверь не до конца, оставляет на месте ограничительную цепочку и смотрит на названого брата нехотя, исподлобья. Рагнвиндра интересует не сколько причина его исчезновения, а огромные долги таверне, расписанные до мельчайшей копейки на трёх листах пергамента. Альбериха невольно пронзает укол совести, в уставшем мозге как из коробки с сюрпризом выскакивает мысль о том, что, наверное, в последнее время он поступает не так, как надо. Дилюк говорит много плохого и обидного, но звон в ушах не даёт сконцентрироваться ни на едином слове, поэтому Кэйа панически быстро хлопает дверью, сползает вниз по стенке, сворачивается в комочек и закрывает лицо руками. Его тошнит от того, что брат не уходит, и он ещё минут десять выслушивает бесцельные мольбы впустить его внутрь. Неужели Рагнвиндр понял? Никак нельзя, чтобы кто-то увидел его беззащитное состояние во всей его красе. Альберих справится без всяких там протянутых рук помощи, ему они просто не нужны, а потом уже разберётся с оплатой кипы счетов, выпадающих из почтового ящика на пол. Всё будет как раньше, как привычно, одиноко, но спокойно, верно? Ничего не будет как раньше. К концу месяца Дилюк возвращается. Кэйа не слышит, как он проникает в квартиру, хоть Рагнвиндру и приходится вскрыть замки проверенными за время борьбы с Фатуи методами. Масштабы бедствия ужасают: в непроветриваемом помещении пахнет тухлым, спёртым воздухом, потом и сигаретами. Куча немытых тарелок в раковине, заплесневевшая кастрюля с супом, принесённым заботливой соседкой, использованные носовые платки и грязные домашние рубашки, заполонившие спинки стульев. В спальне так темно, что Дилюк едва различает завёрнутую в простыню фигуру, подрагивающую во сне. Холод невыносимый: ни одна батарея не работает, вода тоже отключена из-за неуплаты коммунальных услуг. Рагнвиндр аккуратно присаживается на край скрипящей кровати, убирает с пощипанного слезами бледного лица волосы, проводит пальцами по иссушенным щекам, пытаясь как можно нежнее разбудить Кэйю. Тот просыпается, но будто никого не видит, ныряет под одеяло с головой и продолжает хрипло сопеть, порой заходясь приступами сухого, раздирающего лёгкие кашля. Дилюк мельком замечает на тумбочке полупустую пачку макарон, и у него сжимается сердце. Всё настолько плохо, что Альберих питается неприготовленным твёрдым тестом? Чувство вины захлёстывает с головой. Что творится в фактически отвергнутой всеми душе, едва теплящейся в измученном теле, которое он поглаживает и ощущает пальцами все рельефы позвоночника и рёбер? Виноват ли в этом он больше, чем кто-либо другой? Трудно. Дилюку все в один голос говорят, что стоит прекратить играть в спасателя и заняться более важными делами, а он продолжает изо дня в день приходить в ставшую вторым домом квартиру, наводить там порядок, оплачивать счета и вручную стирать бельё, пока электричество и свет ещё не дали. Кэйа словно хрупкая, безразличная ко всему кукла: на все вопросы отвечает односложно, пялится в одну точку за его спиной бездонными синими глазами, покорно даёт себя помыть и расчесать, но всё реже и реже ест то, что готовит Рагнвиндр, и всё чаще и чаще просит прекратить этот цирк. Дилюк не привык сдаваться, поэтому с приходом весны на балконе в горшках расцветают светяшки и лилии, в гостиной появляется проектор из Фонтейна для совместного просмотра фильмов, а портьеры не опускаются даже на ночь. Внешне всё потихоньку налаживается: Альберих иногда улыбается, спокойно спит, если рядом остаётся брат, начинает самостоятельно умываться по утрам. Пока одним прекрасным днём Дилюк не обнаруживает на двери новый замок и прикреплённую к почтовому ящику записку с его именем. Эти замки невозможно взломать. Я заказал их у Фатуи. Клин клином вышибают, вот и я нашёл противоядие к твоему методу. Не парься, Люк. Не хочу больше чувствовать себя обузой. Не парься. Легко сказать. Рагнвиндр без понятия, к кому можно обратиться в подобном случае. Джинн слишком занята работой; Розария, заметив, что Кэйа перестал появляться в «Доле ангелов», стала завсегдатаем в «Кошкином хвосте»; Венти слишком часто пьян для серьёзных разговоров, да и кроме выпивки у капитана ни с кем не было ничего общего и тем более близкого. Остаётся только бесцельно скитаться по городу, сходя с ума от переживаний после очередной попытки докричаться до Альбериха сквозь закрытую дверь. Спасение приходит в виде загадочного посетителя с выраженным снежным акцентом. Несколько порций «Полуденной смерти», и Дилюк уже в курсе и подробностей семейной жизни, и рода деятельности иностранца. Приехал в Монд с делегацией Фатуи, в родных краях специализировался на изготовлении замков, теперь работает в этой же сфере на государство. Рагнвиндр наливает ему ещё за счёт заведения, выуживает необходимую информацию, выпивает за компанию, переступая через принципы и гордость. Главное сейчас – вернуть Кэйю, остальное неважно. Он оставляет недоумевающего Чарльза за главного в самый пик посетителей, выбегает на улицу без пальто и несётся к дому капитана с такой скоростью, что горло болит от ветра. Интуиция подсказывает: в дождливый весенний вечер, пахнущий слякотью тающего снега, всё может быть особенно плохо. Только бы успеть. Странно. Дверь приветливо открыта нараспашку, будто его давно ждут. Дилюк не удосуживается снять обувь, торопливо мечется по комнатам, похожим больше на заброшенные склепы, чем на человеческое жильё. Замирает, прислушивается к бешеному биению сердца, сквозь него слышит шипение воды, доносящееся из открытого крана в ванной. Коридор становится бесконечно длинным, пока Рагнвиндр на ватных ногах несётся к единственному закрытому в квартире помещению. Больше всего на свете он боится, что Кэйа не выдержит, бесповоротно сломается, оставит его совсем одного… Альберих стоит под обжигающим душем, крепко держится за концы пояса от халата, узлом обвивающего шею. Дилюку становится плохо до тошноты, в глазах темнеет то ли от душного влажного воздуха, оседающего паром на зеркале, то ли от осознания того, что Кэйа халаты никогда не носил, а вот он, наоборот, оставил свой в квартире на случай ночёвки. Времени на размышления нет, да и необходимости в них тоже: Рагнвиндр бросается на помощь, подхватывая падающее на мокрую плитку тело, проводя пальцами по посиневшим губам. Узел не хочет развязываться, а капитан хрипит всё тише. Ножницы оказываются в ящике комода с бельём. Дилюк мысленно благодарит Селестию, разрезая махровую ткань и прижимая громко дышащего Кэйю к груди. – Зачем ты пытаешься это сделать, – горько шепчет он, до крови раздирая смуглую спину ногтями, не зная, как помочь ему справиться с болью, когда у самого внутри борются демоны. – А зачем ты пытаешься меня спасти? Спустя час они уже стоят у причала и молча курят, глядя на спокойные воды Сидрового озера. Альбериха ждёт переправа на другой берег, путешествие в неизвестном направлении и гордое одиночество в стараниях обрести самого себя. Рагнвиндр внимательно изучает спокойное, освещённое луной лицо, запоминает синяки под глазами и все до единой родинки. Кэйа сказал, что так будет лучше, что он больше ничего не чувствует даже к Люку, что если у него не получается умереть, то он полностью предоставит это дело воле судьбы. А что Люк? Ему остаётся провожать взглядом старую деревянную лодку, в которой сидит его сгорбленная любовь, безвозвратно ускользающая от него навечно. Сигарета летит в лужицу, потухая и оставляя лёгкий дымный след.