Тело кладут на носилки, накрывают белой простынёй, стянутой с их кровати, и Рагнвиндр машинально, пока никто не видит, успевает снять с трупа потемневший от времени серебряный медальон с совместной детской фотографией внутри и кривоватое деревянное колечко, которое он давным-давно выстругал Кэйе собственноручно. Всё мечтал о том, как однажды заменит его на обручальное, почему-то ждал подходящего момента, который теперь никогда уже не настанет. Как глупо сложились обстоятельства.

— Ты всегда ставила дурацкую вечность и государство выше меня, — кусается, оставляет свежие метки, — ты вернулась такой же, милая, как бы тебе ни хотелось верить, что ты изменилась. Принадлежишь Инадзуме, живёшь памятью о сестре. Знаешь, что самое главное? Эта девчонка готова была разрушить ради нас двоих давно устоявшийся мирок. Ты же никогда не допустишь и мысли о том, чтобы сделать меня полноправной хозяйкой в своём.

В свете еле теплящейся керосиновой лампы Тома, по капле добавляющий в воду эфирное лавандовое масло, особенно завораживающий. Он молчит. Он постоянно молчит, потому что в этом ужасном несправедливом мире ты обрекаешь того, кому невольно пришлось разбить сердце, на вечное молчание. И избавиться от проклятия можно лишь глубоко ранив кого-то другого или наконец обретя вымученное счастье. Камисато думал, что по отдельности им будет лучше.

Все человеческие отношения – своего рода игра. Чжун Ли даёт слабину, поддаётся чарам Тартальи, но на шахматном поле появляется незримый третий лишний, неотступно маячащий за спиной архонта. Удастся ли изменить правила без катастрофических потерь? Судьба делает первый ход, матч начинается. Проигравший, увы, будет только один.

Аль-Хайтам помнит, что господин из Ли Юэ сказал: «Однажды ты превзойдёшь остальных, но только если послушаешь разум. Твоя тяга к знаниям выльется в великое дело, и когда я услышу твоё имя в одной из чайных, мы обязательно встретимся вновь». И он послушался. Помолвка была расторгнута, ведь после него все вокруг казались пустыми. Ведь теперь он был обязан стать лучшим. Заставить мир уверовать в его идеалы столь же сильно, как поверил в них он.