Роковая находка

Над Пристанью Лотоса сгустились сумерки. Воздух стал колючим и прозрачным, а озёрная гладь, ещё недавно кипевшая жизнью, замерла в ожидании первых заморозков. Это был тридцать первый день, канун перехода природы к глубокому сну. Весь этот день, как и предшествующую ночь, Пристань Лотоса напоминала растревоженный улей. Слуги начищали бронзовые светильники, адепты шептались по углам, а Вэй Усянь… Вэй Усянь впервые в жизни выглядел по-настоящему озадаченным. Он носился по берегу, сидел на крышах, донимал Цзян Чэна и всё думал, какое имя дать своему будущему мечу — верному спутнику, который сегодня обретёт душу. Когда наступил час Свиньи (Хай-ши) — время глубокой тьмы и тишины, — в Храме предков вспыхнули поминальные фонари. Вэй Ин вошёл под своды храма. Согласно древнему обряду инициации, он снял свои одежды, обнажаясь по пояс. Перед алтарём, укрытым тяжёлым алым сукном, он опустился на колени. Его кожа белела в полумраке, а перед ним возвышались безмолвные изваяния богов и таблички с именами предков рода Цзян. Цзян Фэнмянь, величественный в своём спокойствии, стоял справа. Его супруга, госпожа Юй Цзыюань, чьё лицо в свете свечей казалось высеченным из холодного фиолетового нефрита, замерла по другую сторону. Голос Вэй Усяня прозвучал твёрдо, без тени привычного озорства: — Клянусь хранить тайны школы, почитать Учителя, следовать уставу и защищать честь Ордена Юньмэн Цзян. Он сделал надрез на ладони, и капли его крови упали на страницы «Журнала посвящений», навеки связав его жизнь с судьбой этого дома. После омовения и облачения в новые, расшитые серебром пурпурные клановые одежды, Вэй Усянь совершил Чайный обряд. Приняв чашу из рук Главы Ордена, он пригубил её, посвящая душу Основателю школы, и произнёс слова смирения: — Почитаю великих мастеров почивших, мастеров живущих и моего Учителя. Склоняюсь под ветром. Цзян Фэнмянь ответил торжественным благословением, и в этот миг Вэй Ин официально стал частью великого древа Цзян. Наступил решающий момент. Цзян Фэнмянь кивнул старшему адепту, и тот торжественно вынес меч в черных лакированных ножнах с изящной серебряной отделкой. Оружие, выкованное из редкого металла, освящённое в ритуале, наконец обрело хозяина. Вэй Усянь принял меч обеими руками. Клинок отозвался в его ладонях едва заметной вибрацией, признавая в нем своего мастера.

***

Лань Ванцзи уже видел его доброту, его самопожертвование в предыдущих воспоминаниях, поэтому, когда Вэй Усянь произнёс клятву с такой серьёзностью, он почувствовал знакомый, острый укол боли. Он не удивился его преданности — он всегда знал, что Вэй Ин был предан. Но видеть, как этот светлый момент был впоследствии растоптан миром, который он поклялся защищать, было невыносимо. Его взгляд стал ещё более отстранённым, скрывая бурю эмоций. Цзян Чэн и так знал, видел, как Вэй Усянь учился, как защищал его. Эти воспоминания были мучительны. Теперь, видя Вэй Усяня, дающего клятву их ордену, его сердце сжалось от ярости и отчаяния. «Он клялся! Клялся! И как же он потом её нарушил?» — эта мысль огненным клеймом отпечаталась в его разуме. Он стиснул зубы, его кулаки побелели. Он не мог понять, как один и тот же человек мог быть одновременно таким преданным и таким разрушительным. Лань Сичэнь, увидев серьёзного Вэй Усяня, мягко улыбнулся. Он замечал искренность Вэй Усяня в других моментах и понимал, что клятва была дана от чистого сердца. Его грусть усилилась, когда он осознал, какая трагедия скрывалась за этими искренними словами. Лань Цижэнь, чьи усы дёрнулись, а брови взлетели вверх, но без прежнего шока, пробормотал: — Лишь внешняя показуха. Благоговение, которое он так и не смог удержать. Для него это было лишь ещё одним примером лицемерия или, по крайней мере, фундаментальной неспособности Вэй Усяня следовать правилам. Он знал достаточно, чтобы верить в его непостоянство. Старейшины и главы орденов смотрели настороженно. — Показательно, — хмыкнул один. — Такой торжественный обряд, а что из этого вышло? — прошептал другой. Некоторые, возможно, уже усомнившиеся в своём изначальном суждении после предыдущих воспоминаний, сейчас снова почувствовали тревогу. «Может ли человек так сильно измениться?» — эта мысль тревожила их.

***

Глава Ордена, внимательно глядя в глаза воспитаннику, спросил: — Как ты его назовёшь? Весь зал замер. Цзян Чэн затаил дыхание, старейшины приготовились услышать гордое и звучное имя, достойное Первого ученика. Вэй Усянь поднял голову, и в его глазах, мгновение назад бывших серьёзными, вдруг вспыхнули привычные искры безудержного веселья. С яркой, обезоруживающей улыбкой он не колеблясь заявил: — Какая Разница! Цзян Фэнмянь на мгновение застыл, словно не веря своим ушам. Цзян Чен ударил себя рукой по лбу, лишь бы не видеть этого позора. Цзян Янли старалась не смеяться в открытую, но выходило плохо. — Что? — переспросил он. — Какая Разница! — повторил Вэй Усянь с самым невозмутимым и радостным видом.

***

В зале воцарилась гробовая тишина, которую тут же прорвали разнообразные мысли. «Ах ты, чёртов Вэй Усянь!» — это было не просто раздражение, а крик души Цзян Чэна. Он уже видел Вэй Усяня в десятках других ситуаций — спасающего его, смеющегося, доводящего его до белого каления. Эта выходка, знакомая до боли, лишь усилила его чувство горечи. Он ударил себя ладонью по лицу, краснея до корней волос. «Всегда был таким! Всегда находил способ опозорить себя и меня! Всегда все ему «Какая Разница!» — прорычал он сквозь зубы, в его голосе слышалась смесь ярости, отчаяния и болезненной любви к этому несносному брату. Лань Ванцзи, было знакомо его озорство и его непредсказуемость, не удивился, но это был его Вэй Ин, таким, каким он его узнал и полюбил. На лице Лань Ванцзи не дрогнул ни один мускул, но его взгляд смягчился. Глубоко внутри он почувствовал лёгкое, почти неуловимое тепло, смешанное с горькой тоской по тому, кто мог так беззаботно смеяться даже в самые важные моменты. Он увидел не просто шутника, а человека, который отказывался быть привязанным к условностям, и это сделало его таким свободным и таким трагичным. Нэ Хуайсан горько усмехнулся прикрыв рот веером. «Да, это он… — прошептал он, — Вэй-сюн всегда был таким. Неудивительно, что он не смог удержаться от шутки даже тогда». Его глаза были полны понимания и грусти. Лань Цижэнь, чьи усы задрожали, а лицо пошло пятнами, почти выплюнул: — Я же говорил! С самого начала! Отсутствие должного уважения, легкомыслие, несерьёзность! Это не просто шутка, это проявление его истинной, поверхностной натуры, которая привела его к падению! Он никогда не мог быть дисциплинирован!» Большинство старейшин и глав орденов недовольно покачали головами. — Всегда шут, даже в такие моменты… Некоторые, кто ранее сомневался, снова утвердились в своём мнении: «Нет, он действительно не был достоин». Другие, возможно, уже видевшие его доброту, чувствовали растущее недоумение: «Как такой человек мог быть и таким преданным, и таким безрассудным?» Эта двойственность их раздражала и пугала. Зал был наполнен напряжением. Для одних это было очередным подтверждением его «неподобающего» нрава, для других — болезненным напоминанием о его живой, но трагически угасшей натуре. А для некоторых — лишь ещё одним штрихом к портрету человека, которого они любили и потеряли, чья судьба, казалось, была обречена с самого первого дня его существования. Память Вэй Усяня, какой бы светлой она ни казалась в начале, снова разбередила старые раны и вызвала лишь новые споры и осуждения.

***

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как трещат фитили свечей. Мадам Юй гневно сжала пальцы, но обряд уже свершился — имя было дано. На клинке проступили иероглифы «Суйбянь», закрепив за мечом его парадоксальное имя. Несмотря на дерзкую выходку с именем, Цзян Фэнмянь объявил о новом статусе Вэй Ина. Ему вручили личную печать школы и свиток с секретными техниками. Теперь он официально стал Да-шисюном — Первым учеником. Его первым заданием стало проведение утренней тренировки для младших адептов. На него легла ответственность за дисциплину и честь Ордена. И хотя в руках его теперь покоился меч с самым нелепым именем в истории Поднебесной, каждый в зале понимал: в Юньмэне началась новая эпоха. Церемония завершилась. Огни в Храме предков начали гаснуть, и адепты в пурпурных одеждах медленно расходились по своим покоям, перешёптываясь о дерзкой выходке новоиспечённого Первого ученика. Этой ночью тридцать первого октября, когда час Хай сменился часом Крысы, Первый ученик вышел из храма. Холодный ветер бил в лицо, но на поясе его висел меч, чьё имя было символом его внутренней свободы, а в сердце горела верность дому, который стал для него всем. Его нагнали двое. Джи Юнь шёл первым. Его шаги были жёсткими, а лицо — беспощадным в своей суровости. Он, старший адепт, не знавший пощады ни к себе, ни к другим, сейчас выглядел так, словно его предали. За ним, чуть медленнее, следовал Хао Тянь. Его обычно мягкое, милосердное лицо, склонное прощать ученикам мелкие провинности, теперь было омрачено глубокой задумчивостью. — Стой, — голос Джи Юня хлестнул по спине Вэй Ина. — Объяснись. Ты слышал каждое моё слово о душе меча. Ты видел мой Чан Хун и знал, что имя — это эхо легенды. Почему ты превратил посвящение в балаган? Почему ты лишил свой меч души, назвав его… этим? Вэй Усянь медленно обернулся. В свете луны его новые пурпурные одежды казались почти черными. Он посмотрел на Джи Юня, затем на Хао Тяня, и в его памяти вдруг всплыла та ночь — случайная встреча за закрытой дверью, краска стыда на лице Джи Юня и раздосадованный вздох Хао Тяня. — Ты помнишь, что я сказал вам тогда, в той комнате? — тихо спросил Вэй Усянь, и его голос лишился привычного озорства. Джи Юнь и Хао Тянь на мгновение замерли. В их глазах промелькнула тень того воспоминания: испуганный мальчишка, который вместо осуждения лишь искренне недоумевал, почему «обрезанные рукава» должны прятаться. — Вы тогда объясняли мне, что общество делит людей на «правильных» и «неправильных», — продолжал Вэй Ин. — Хао-сюн злился, а ты, Джи Юнь, сжимал кулаки от страха быть непринятым. И я спросил вас: «А какая другим людям разница, кого вы любите?». Он сделал шаг к Джи Юню, не боясь его беспощадного взгляда. — Ты учил меня, что имя меча — это заклинание, определяющее его суть. Но посмотри на себя и Хао Тяня. Для мира вы — почтенные адепты, суровый наставник и милосердный старший брат. А в той комнате вы — просто двое людей, которые любят друг друга. Какое из этих «имён» истинное? То, что видит толпа, или то, что в сердце? Джи Юнь хотел что-то возразить, но Вэй Усянь не дал ему вставить и слова. — Я назвал свой меч «Какая разница» именно потому, что научился у вас: ярлыки — это ловушка. Если я назову меч «Справедливостью», люди будут ждать от меня только «справедливых» поступков по их меркам. Но кто решает, что справедливо? Те же люди, что осуждают вашу любовь? Вэй Усянь коснулся рукояти своего меча. — Для меня нет разницы в том, как называть сталь. Важно лишь то, что я буду чувствовать, обнажая её. Если мои намерения чисты, если я сражаюсь за тех, кого люблю — как Хао Тянь защищает тебя, Джи Юнь, — то меч будет острым и без небесного имени. Я выбрал это имя, потому что оно — моя свобода. Свобода от ваших «радуг» и «драконов», свобода быть собой. Хао Тянь, до этого молчавший, вдруг негромко рассмеялся. Это был смех человека, который только что увидел, как ребёнок оказался мудрее старших. Он подошёл к Джи Юню и осторожно, едва касаясь, положил руку ему на плечо — жест, который они позволяли себе только наедине, но здесь, под покровом часа крысы, он казался естественным. — Он прав, Юнь-Юнь, — мягко сказал Хао Тянь. — Мы так долго прятались за именами и правилами, боясь, что мир узнает нашу «разницу», что забыли: для этого мальчишки мир вообще не имеет значения. Джи Юнь посмотрел на Вэй Усяня. Его беспощадность медленно таяла, сменяясь глубоким, почти болезненным осознанием. Он вспомнил, как сам мучительно выбирал «Чан Хун», пытаясь соответствовать небесному идеалу, в то время как Вэй Ин просто… жил. — Ты безумец, Вэй Усянь, — наконец произнес Джи Юнь, и в его голосе больше не было льда. — Ты притащил в священный зал ту же философию, которой оправдал наш «грех». Ты действительно не видишь разницы между формой и сутью. — Не вижу, — улыбнулся Вэй Ин, и на этот раз его улыбка была такой яркой, что, казалось, могла разогнать октябрьский туман. — Имя — это лишь слово. Душа меча — это я. И если вы верите в меня, то поверьте и в мой выбор. Под холодными звёздами три адепта стояли на террасе Пристани Лотоса. Джи Юнь, великолепный в своей жёсткости, Хао Тянь, милосердный и верный, и Вэй Усянь — Первый ученик, чей меч не имел высокого титула, но чьё сердце уже тогда знало цену истинной свободы. Они были «обрезанными рукавами» и «возмутителем спокойствия», но в ту ночь, глядя на тёмные воды Юньмэна, они понимали: на самом деле, какая разница, как их называет мир? Важно лишь то, что они здесь, вместе, и их клинки готовы защищать это «сейчас». Вэй Усянь широко улыбался, и эта улыбка, яркая и искренняя, осветила его лицо, стирая остатки того серьёзного юноши, что мгновение назад рассуждал о свободе и истине. Он снова стал тем самым Вэй Ином, который мог довести до белого каления любого наставника. — Безумец? — внезапно переспросил он, склонив голову набок. — Возможно. Но разве не безумие — пытаться запереть океан в кувшин? Или пытаться ограничить жизнь парой иероглифов, выгравированных на гарде? Он подошёл к ним ближе и, к удивлению Джи Юня, который всё ещё не привык к отсутствию личных границ у Первого ученика, по-дружески хлопнул его по плечу. — Не бойтесь моего безумия, шисюн. Бойтесь тех, чьи мечи зовутся «Благочестием», а сердца полны яда. Пока вы двое смотрите друг на друга так, как сейчас, — он кивнул на руку Хао Тяня на плече Джи Юня, — мир в Пристани Лотоса будет стоять крепко. И если кто-то когда-нибудь посмеет сказать, что ваша «разница» — это грех, мой меч… как бы его ни звали… напомнит им, что у каждого своя правда. Джи Юнь глубоко вздохнул, и это был не вздох раздражения, а долгожданный выдох человека, сбросившего тяжёлую ношу. Он посмотрел на Хао Тяня, и в его взгляде, обычно жёстком, промелькнула такая нежность, от которой Вэй Усяню стало и тепло, и немного неловко. — Иди уже, — проворчал Джи Юнь, но в его голосе слышалась скрытая симпатия. — Иди, пока мадам Юй не решила проверить, спит ли Первый ученик в своём покое или снова крадёт вино у поваров. — О, — Вэй Ин театрально схватился за сердце, — я совсем забыл! У меня же сегодня была важная встреча с кувшином Лотосового вина, который я… э-э… одолжил. Он отсалютовал им двумя пальцами, крутанулся на пятках и легко зашагал прочь по деревянному настилу. Его пурпурные ленты развевались на ветру, а меч в ножнах, чей «балаганный» титул теперь казался самым мудрым на свете, тихо бился о бедро. Хао Тянь и Джи Юнь остались стоять на площади перед Храмом предков. — Знаешь, Юнь-эр, — тихо проговорил Хао Тянь, не убирая руки. — Кажется, наш орден только что получил не просто Первого ученика. Мы получили человека, который научит нас дышать. Джи Юнь накрыл ладонь Хао Тяня своей, сжав её крепко и уверенно. — Если он не свернёт себе шею раньше времени, — отозвался он. — Но если свернёт… я первым подниму его меч. Даже если на нем будет написано это дурацкое «Суйбянь». В ночном воздухе Пристани Лотоса, над темными водами, поросшими лотосами, всё ещё висел отзвук слов Вэй Усяня. Час Крысы только начался, и впереди было много испытаний, но этой ночью три человека в пурпурных одеждах стали чуточку свободнее. А меч, не имевший «высокого» имени, спал в своих ножнах, готовый однажды доказать всему миру, что важно не то, как тебя называют, а то, за что ты готов отдать жизнь.

***

Заклинатели, собравшиеся здесь, чтобы найти подтверждение тьме в душе Старейшины Илин, теперь не могли поднять глаз. Горькая ирония произошедшего ударила по ним сильнее любого проклятия. Цзян Чэн сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла так, что дерево жалобно стонало. Он знал. Он уже давно знал о том, что связывало Джи Юня и Хао Тяня. Он знал об их чувствах, принимал их верность, но никогда, ни на мгновение не задумывался, откуда взялась эта преданность. Всё это время он считал имя «Суйбянь» позорной шуткой, проявлением несерьёзности и лени Вэй Усяня. Он годами копил злость на это нелепое «Какая разница!», выгравированное на мече Первого ученика. А теперь правда выжгла ему сердце: это не была шутка. Вэй Ин, этот несносный мальчишка, в тринадцать лет осознанно выбрал имя, которое стало щитом для его близких. Он принял на себя насмешки всей Поднебесной, чтобы двое влюблённых адептов могли просто дышать в его тени. — Ты и здесь оказался праведнее меня, — едва слышно прошептал Цзян Чэн, и его голос сорвался. Рядом с ним маленький Цзинь Лин испуганно прижался к колену дяди. Он не понимал слов о «грехе», но чувствовал, как дрожит Цзян Чэн. Ребёнок смотрел на то место, где только что улыбался его «злой» старший дядя, и в его детских глазах не было страха — только любопытство к тому, кто так ярко светился на фоне ночного Юньмэна. Но страшнее всего эта правда отозвалась в душе Лань Ванцзи. Он стоял, неподвижный, как снега на вершинах Гусу, но его пальцы мелко дрожали. Рядом с ним сидел А-Юань крепко держал Лань Чжаня за край рукава. Все эти годы Ванцзи терзал себя мыслями о том, что его чувства к Вэй Ину — это его личное падение. Он помнил, как Вэй Ин дразнил его, как подсовывал непристойные картинки, и Лань Чжань был свято уверен: для Вэй Усяня любовь между мужчинами — это повод для шутки, нечто далёкое и чуждое. Он боялся признаться, боялся увидеть в глазах Вэй Ина недоумение или, что ещё хуже, жалость. И вот теперь — этот голос из прошлого. «Какая разница… это ваша свобода…» Слова Вэй Ина, сказанные с такой кристальной чистотой, разбили мир Ванцзи на тысячи осколков. Он осознал: Вэй Ин с самого детства не считал «обрезанных рукавов» грешниками. Для него любовь не имела формы, не имела «правильных» имён. «Если бы я только знал… — эта мысль жгла Ванцзи сильнее тридцати трёх ударов дисциплинарного кнута. — Если бы я нашёл в себе смелость открыться ему ещё тогда, в Гусу, или позже, в пещере Черепахи… Он бы не оттолкнул. Он бы не посмеялся. Он бы просто улыбнулся и сказал что-то в духе: «Лань Чжань, да какая разница? Ты — это всегда Ты.». Лань Ванцзи прикрыл глаза, и в его воображении вспыхнул образ: Вэй Ин, принимающий его чувства так же легко, как он принял имя своего меча. Осознание того, что Вэй Ин был единственным человеком в мире, способным понять и принять его полностью, а Ванцзи молчал, боясь выдуманного греха, было невыносимым. А-Юань тихонько потянул его за рукав: — Лань-гэ-гэ, у тебя пальцы дрожат. Тебе больно? Ванцзи не ответил, но его рука легла на голову ребёнка. Да, ему было больно. Так больно, как никогда раньше. Лань Цижэнь сидел, не шевелясь. Его лицо пошло бледными пятнами. Весь его кодекс, все четыре тысячи правил Облачных Глубин столкнулись с простой истиной мальчишки, которого он называл порочным. Он увидел, как Вэй Усянь преподал урок благородства тем, кто считал себя выше него по праву рождения или чистоте помыслов. «Бойтесь тех, чьи мечи зовутся Благочестием, а сердца полны яда». Эти слова эхом отдавались в голове старого учителя, заставляя его взглянуть на своих коллег — глав других орденов — и увидеть в их молчании тот самый яд. Зал был погружен в глубокое, тяжёлое раздумье. Никто не решался заговорить. Образ Вэй Усяня, уходящего в ночь с «балаганным» мечом на поясе, теперь казался им не пугающим, а недосягаемо свободным. Они хотели увидеть, как он пал, но вместо этого увидели, как он летел — выше их правил, выше их предрассудков и выше их понимания того, что такое на самом деле человеческое сердце. Память Вэй Усяня продолжала свою тихую месть, превращая их судилище в горький урок запоздалого покаяния.

***

Рассвет над Пристанью Лотоса поднялся лениво, кутаясь в фиолетовые туманы и запах влажных кувшинок. Но на тренировочном плацу тишина была нарушена задолго до того, как первый луч солнца коснулся крыш Храма предков. Вэй Усянь, облачённый в новые, ещё непривычно жёсткие одежды Первого ученика, стоял перед строем младших адептов. Его пурпурные ленты лениво вились на утреннем ветру переплетались с алыми. В руках он держал не сталь, а тяжёлый тренировочный меч из черного дерева, но даже эта простая деревяшка в его ладонях казалась живой. — Спину прямее, А-Лянь! — крикнул он семилетнему мальчишке в третьем ряду. — Если твоя поясница будет мягкой, как перезрелый лотос, любой водный гуль утащит тебя на дно одним щелчком хвоста! Вэй Ин двигался между рядами стремительно и легко. Он не просто указывал на ошибки — он превращал тренировку в танец. Вот он подсек одного из учеников, заставляя того вовремя сгруппироваться, вот мягко коснулся плеча другого, поправляя хват. В его движениях не было суровости Цзян Фэнмяня, но была пугающая точность. Младшие адепты смотрели на него с обожанием, смешанным с трепетом: вчерашний заводила и вор семян лотоса сегодня казался им недосягаемым мастером. — Пятая форма! — скомандовал Вэй Усянь, и десятки деревянных мечей одновременно рассекли воздух с сухим, хлёстким звуком. — Глубже выпад! Вы должны чувствовать, как сила идёт от пяток к самым кончикам пальцев… — Прекратить. Этот голос, холодный и острый, как лезвие бритвы, заставил плац мгновенно оцепенеть. Младшие ученики замерли в незавершённых выпадах, боясь даже выдохнуть. По ступеням галереи медленно спускалась Госпожа Юй. Её пурпурные одежды тяжёлыми складками падали в пыль, а на пальце мерцал холодным светом Цзыдянь. За ней, словно две тени, следовали верные служанки — Цзиньчжу и Иньчжу. Вэй Усянь тут же опустил деревянный меч и склонился в безупречном поклоне. — Мадам Юй. Юй Цзыюань остановилась перед ним, окинув его ледяным, пронизывающим взглядом. Она долго смотрела на его лицо, на его уверенную осанку, а затем её взор переместился на пояс юноши, где покоился Суйбянь. — Первый ученик, — процедила она, и в её голосе послышалась привычная горечь. — Вчера ты устроил балаган в Храме предков, дав своему оружию имя, достойное уличного акробата, а не защитника клана. Твой наставник, возможно, и готов потакать твоему безрассудству, но я не допущу, чтобы Первый ученик ордена Юньмэн Цзян был лишь клоуном с деревяшкой в руках. Вэй Ин не поднял головы, но уголки его губ чуть дрогнули. — Я приложу все силы, чтобы не посрамить орден, госпожа. — Сил будет недостаточно, — отрезала она. — Сегодня ночью ты докажешь, что достоин носить эти одежды не только на плацу перед детьми. Пришла весть из Черных топей. Нечисть разоряет рыбацкие деревни, и обычные патрули не справляются. Это будет твоя первая официальная ночная охота в новом статусе. Она сделала шаг ближе, и Вэй Усянь почувствовал холод, исходящий от её присутствия. — Ты отправишься не один. Твоими наставниками будут Хао Тянь и Джи Юнь. Они старше, опытнее и знают, что такое цена ошибки. Ты обязан подчиняться их приказам и следовать их тактике. Если ты совершишь хоть один неверный шаг, если твой хвалёный «Суйбянь» окажется бесполезным куском стали из-за твоего легкомыслия… — Цзыдянь на её руке сердито трескнул, — пеняй на себя. Вэй Усянь выпрямился. В его глазах, мгновение назад бывших весёлыми, зажглась серьёзность, которую редко видели взрослые. Он вспомнил вчерашнюю ночь на террасе, Хао Тяня и Джи Юня, их тайну и их силу. — Я понял, мадам Юй. Хао-сюн и Джи-сюн — лучшие учителя, которых я мог бы пожелать. — Иди, — Госпожа Юй отвернулась, махнув рукой. — Подготовь снаряжение. И молись, чтобы к утру мне не пришлось вычёркивать твоё имя из «Журнала посвящений» прежде, чем на нем высохнут чернила. Вэй Усянь ещё раз поклонился и, дождавшись, пока госпожа скроется в тени павильонов, обернулся к замершим ученикам. На его лицо вернулась привычная, озорная улыбка, но в глубине зрачков уже отражались тени Черных топей. — Ну что, мелюзга, слышали? — весело подмигнул он. — Продолжаем! Если я вернусь с трофеем, завтра на завтрак у всех будет двойная порция засахаренных орехов. А теперь — десятая форма! И чтобы я слышал свист ветра от ваших ударов!

***

Когда туманные очертания рассвета над Пристанью Лотоса разлились по залу Облачных Глубин, среди заклинателей пронёсся едва слышный вздох. После тяжёлого ночного разговора на террасе, утренняя тренировка казалась обманчиво мирной, но напряжение в зале не спадало. Лань Ванцзи смотрел на экран, не мигая. Его сердце сжималось каждый раз, когда он видел Вэй Ина в движении. На плацу тот не просто махал мечом — он танцевал, и в каждом его жесте, в каждом наставлении младшим адептам сквозила та самая гениальность, которую Гусу Лань пытались обуздать правилами, а Юньмэн Цзян — воспитать через пот и кровь. Лань Чжань чувствовал, как А-Юань сильнее прижимается к его боку. — Лань-гэ-гэ, — прошептал ребёнок, — этот господин… он как солнце. Ванцзи лишь крепче обнял мальчика. Да, он был солнцем. И они все позволили этому солнцу погаснуть. Цзян Чэн сидел, окаменев. Вид матери, спускающейся по ступеням, заставил его старые шрамы на спине зудеть. Он помнил тот день. Помнил, как завидовал Вэй Усяню, ставшему Первым учеником, и как одновременно боялся за него. Глядя на маленького Цзинь Лина, который возился с его колокольчиком на поясе, Цзян Чэн чувствовал тошноту. Мадам Юй на экране была воплощением той строгости, которую он сам теперь проявлял к племяннику. «Я становлюсь ею», — с ужасом подумал он. Его взгляд метнулся к Лань Сичэню, сидевшему рядом. Лань Сичэнь перехватил этот взгляд. Его рука на мгновение накрыла ладонь Цзян Чэна, сжимая её в безмолвной поддержке, но в глазах Первого Нефрита не было сочувствия к человеку на экране. Сичэнь ненавидел Вэй Усяня. Не за Демонический путь, не за падение Пристани Лотоса, а за то, что даже спустя три года после смерти этот человек продолжал разрушать тех, кого Сичэнь любил. Он видел, как Ванцзи увядает в своём безмолвном трауре, превращаясь в живой памятник скорби. Он видел, как Цзян Чэн каждую ночь борется с кошмарами и яростью, не в силах отпустить призрака брата. «Ты был так талантлив, — холодно думал Сичэнь, глядя на тренирующегося Вэй Ина. — Ты был мудр не по годам. Зачем же ты всё это растоптал? Почему ты оставил им только боль?» Нэ Хуайсан, до этого момента прятавшийся за веером, вдруг опустил его. В этом возрасте он уже знал Вэй Ина — они были не разлей вода, и Вэй-сюн всегда защищал его, слабого в боевых искусствах наследника Нэ. Для Хуайсана Вэй Усянь был не «Старейшиной Илин», а тем самым старшим братом, который обещал, что «Какая разница, как ты тренируешься, если твоё сердце на месте». Видя на экране, как Вэй Ин обещает детям засахаренные орехи, Хуайсан судорожно сглотнул. Он был единственным в зале, кто не искал в этих кадрах вины или доблести. Он просто скучал по другу. Когда Мадам Юй упомянула Черные топи, в зале похолодало. Все знали: отправить тринадцатилетнего подростка, только что получившего меч, в такое место — это почти смертный приговор или, как минимум, жестокое испытание. Лань Цижэнь нахмурился. Даже он, со всей своей неприязнью к методам Юньмэна, считал это излишним. — Черные топи в тот год кишели тёмной энергией, — негромко произнёс он. — Отправлять туда Первого ученика одного с двумя старшими… это было крайне рискованно. Цзян Чэн резко выдохнул. Он помнил, как Вэй Усянь вернулся с той охоты — раненый, истощённый, но с широкой улыбкой и мешком трофеев для адептов, однако старших в те дни он так и не встречал. Он тогда не знал, что Вэй Ин шёл туда не ради славы, а чтобы защитить тактику и жизни Хао Тяня и Джи Юня. Он теперь понимал, почему эти двое старейшин так яростно защищали Вэй Усяня на советах, пока это не стало опасным для всего Ордена. — Посмотрите на него, — внезапно раздался голос Цзянгуэн. — Он знает, что идёт на смерть или на тяжёлый бой. Но он поворачивается к детям и улыбается. Чтобы они не боялись. Чтобы они верили, что их Первый ученик — непобедим. Лань Ванцзи почувствовал, как А-Юань дёргает его за ленту. —Лань-гэ-гэ, а тот дядя вернётся? Он ведь принесёт орехи? Ванцзи не смог ответить. Он смотрел, как пурпурные ленты Вэй Ина развеваются на ветру, когда тот уходит вслед за Мадам Юй. В этом движении было столько жизни, столько неосознанного ещё героизма, что Ванцзи стало физически больно дышать. Лань Сичэнь сжал челюсти. Он видел, как это воспоминание меняет атмосферу в зале. Ненависть сменялась недоумением, недоумение — жалостью. И это злило его ещё сильнее. — Твоё самопожертвование всегда было театральным, Вэй Усянь, — прошептал он так тихо, что услышал только Цзян Чэн. — Ты приучил их к орехам, чтобы потом накормить пеплом. Цзян Чэн ничего не ответил. Он смотрел на экран, где юный Вэй Ин весело подмигивал «мелюзге», и впервые за три года поймал себя на мысли, что отдал бы всё золото Ланьлиня и все лотосы Юньмэна, чтобы просто оказаться там, на этом пыльном плацу, и услышать свист деревянного меча своего брата.

***

После того, как Госпожа Юй даровала своё «благословение» и Вэй Усянь разогнал младших адептов, атмосфера вокруг него резко изменилась. Солнце уже поднялось выше, но ощущение прохлады от слов Госпожи Юй, казалось, не отступало. Вэй Усянь, скинув тренировочный меч, подошёл к Хао Тяню и Джи Юню, которые ждали его неподалёку, возле небольшой беседки, увитой диким виноградом. На лицах старших адептов читалась смесь утренней усталости и неприкрытого беспокойства. — Ну что, Да-шисюн, — Джи Юнь усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Звонкое имя, громкий титул. И вот уже тебя отправляют на настоящее дело. Не хочешь, чтобы твой «Суйбянь» впервые испробовал кровь? Хао Тянь подошёл к Вэй Усяню, его взгляд был мягче, но не менее серьёзным. Он осторожно, почти незаметно, поправил на плече юноши край нового одеяния Первого ученика. — Мадам Юй очень волнуется, — сказал Хао Тянь, и в его голосе сквозила привычная забота, но теперь она звучала скорее как предупреждение. — Черные топи — место опасное, особенно ночью. Если госпожа так настаивает на твоём участии, значит, знает, что твой ранг обязывает. Вэй Усянь вздохнул, но не с досадой, а скорее с лёгкой усталостью. Он подошёл к столу, на котором уже были разложены сумки со снаряжением. — Я знаю, Хао-сюн. Она хочет, чтобы я показал, что не только на словах могу быть Первым. И чтобы «Суйбянь» не посрамил орден. Он взял в руки тяжёлую флягу с водой. — Джи-сюн, ты как обычно, проверяешь свои путы и талисманы? — Да, — буркнул Джи Юнь, протягивая Вэй Усяню связку из семи ярких, освящённых талисманов, вырезанных из особой древесины. — На этот раз без «чудесных» кровяных меток Хао-Хао. И тебе, как Первому ученику, положены особые. Береги их. Он протянул Вэй Усяню ещё несколько слоёв бумаги, более плотной и с яркими, почти светящимися узорами. — Это талисманы защиты от некромантии, — пояснил он. — И вот эти, — он дал юноше несколько небольших амулетов, — для отпугивания мелкой нечисти. Главное, чтобы они не намокли. Вэй Усянь аккуратно сложил талисманы в специальный кожаный мешочек, прикреплённый к поясу. Затем он достал из своей сумки «Суйбянь». Несмотря на простоту ножен, клинок внутри был превосходно закалён. Он провёл пальцем по холодной стали, словно пытаясь почувствовать его «настроение». — А что ты будешь делать, Вэй-ди? — спросил Хао Тянь, раскладывая по карманам флакончики с целебными порошками и мазями. — Тебе ведь не приходилось сражаться с нечистью так, как нам. Вэй Усянь улыбнулся. Это была та самая, немного шаловливая улыбка, которая всегда сбивала с толку старших. — Я буду делать то, что умею, Хао-сюн. Я буду наблюдать. Учиться. И если понадобится — использовать «Суйбянь». Он ведь для этого и создан, верно? Он поднял меч. — Если будет нужно, он и кровь прольёт. Но я надеюсь, что сегодня мы вернёмся с трофеями, а не с ранами. — У тебя есть особые зелья, которые ты сам готовил? — спросил Джи Юнь, затягивая ремни на своём мече. — Вдруг что-то пойдёт не так, и твоя «философия» не поможет. — Есть, — Вэй Усянь кивнул. — Один отвар для восстановления ци. И ещё один… — он замялся, — для отпугивания, скажем так, «незваных гостей». Но он работает только в полной темноте. Хао Тянь и Джи Юнь переглянулись. В их взглядах читалось не только беспокойство, но и растущее уважение. Мальчишка, едва получивший титул, готовился к реальному испытанию, и его подготовка была не менее тщательной, чем у них. — Значит, ты наш «спец по атмосфере»? — усмехнулся Джи Юнь. — Хорошо. Тогда ты отвечаешь за отпугивание, а мы — за отсечение. И чтобы ты не заблудился в своём тумане, вот тебе мой компас. Иди, куда он покажет, а не куда твоя душа полетит. Джи Юнь вручил Вэй Усяню небольшой, искусно сделанный компас, стрелка которого в отличие от обычных, была окрашена в ярко-пурпурный цвет. — Он мой, — пояснил он. — Не потеряй. Вэй Усянь принял подарок с искренней благодарностью. — Спасибо, Джи-сюн. Я буду стараться оправдать ваши ожидания. Хао Тянь положил руку ему на плечо. — Мы знаем, что ты справишься. Просто помни: мы — команда. И твоя безопасность- это наша ответственность.

***

Заклинатели не просто смотрели — они вдыхали влажный запах Пристани Лотоса его лёгкими, чувствовали колючую новизну пурпурных одежд его кожей и, что самое страшное, ощущали каждый удар его сердца. Лань Ванцзи захлёбывался в этом потоке. Через связь «сопереживания» он чувствовал то, чего никогда не мог увидеть со стороны: глубокую, искреннюю нежность Вэй Ина к своим шисюнам. Вэй Ин не просто защищал Джи Юня и Хао Тяня — он чувствовал их любовь как нечто естественное и прекрасное. Лань Чжань ощутил через него ту самую лёгкость, с которой Вэй Ин произносил слова о «разнице». В сердце тринадцатилетнего мальчика не было и тени осуждения, только чистое желание, чтобы близкие были счастливы. «Он… он не считал это грехом. Совсем», — эта мысль пульсировала в сознании Ванцзи вместе с чужим ритмом сердца. Физическое ощущение тепла от руки Хао Тяня на плече передалось Ванцзи так отчётливо, что он едва не пошатнулся. Если бы он тогда, в их юности, открылся… Вэй Ин принял бы его чувства с той же естественностью, с какой он принял компас от Джи Юня. Боль от этой неслучившейся возможности была настолько острой, что А-Юань, связанный с Лань Чжанем, тихо всхлипнул в белом пространстве, чувствуя, как «папино» горе затапливает их обоих. Цзян Чэн в этом сопереживании чувствовал себя так, словно его заживо вывернули наизнанку. Он ощущал вес «Суйбяня» на бедре — не как обузу или позор, а как символ принадлежности к дому. Через чувства Вэй Усяня он внезапно понял: всё это баловство, все эти шуточки были лишь маской, которой Вэй Ин прикрывал свой страх не соответствовать ожиданиям Мадам Юй. Цзян Чэн почувствовал ту самую «лёгкую усталость», которую испытывал брат, — усталость от вечного балансирования между любовью к Главе Цзян и попытками не злить Госпожу Юй. Знание о связи Джи Юня и Хао Тяня, которое Цзян Чэн хранил в себе годами, теперь окрасилось новыми красками. Он почувствовал благодарность Вэй Ина к этим двоим. Брат любил их как старших, как опору. И это чувство было таким сильным, что Цзян Чэну захотелось закричать от осознания того, как мало он на самом деле знал о внутренней жизни своего «безответственного» брата. Лань Сичэнь стоял в этом белом мареве, сцепив зубы. Сопереживание заставляло его чувствовать любовь Вэй Усяня к Цзян Чэну — ту самую безграничную, братскую преданность, которая теперь, спустя годы, превратилась в незаживающую рану в душе его возлюбленного. «Как ты смеешь?! — бушевало в мыслях Сичэня. — Как ты смеешь заставлять меня чувствовать твою доброту, когда я вижу, что ты сделал с ними?!» Сичэнь чувствовал через Вэй Ина азарт перед ночной охотой и искреннее желание «не посрамить орден». И эта чистота помыслов злила его больше всего. Он ненавидел Вэй Усяня за то, что тот не был монстром изначально. За то, что он был этим светлым, гениальным мальчиком, который позже — в глазах Сичэня — растоптал всё это ради темной энергии. Он чувствовал боль своего брата Ванцзи и отчаяние Цзян Чэна через общую связь, и эта двойная ноша лишь подпитывала его ненависть. Нэ Хуайсан в этом пространстве чувствовал себя защищённым. Связь с Вэй Ином вернула ему забытое ощущение безопасности. Он ощутил, как Вэй Ин, упаковывая талисманы, мельком подумал о «том трусишке Нэ», решив позже нарисовать для него защитный узор полегче. Хуайсан прижал веер к лицу, его плечи мелко дрожали. Он был единственным, кто в этом сопереживании не боролся с чувствами Вэй Ина, а впитывал их, как иссохшая земля — воду. Маленький Цзинь не видел образов, но он чувствовал радость. Радость Вэй Ина от того, что у него есть меч, что у него есть семья, что он может защищать. Ребёнок засмеялся, дёргая дядю Цзян Чэна за руку: — Дядя, там тепло! Дядя на картинке… он тёплый! Цзян Чэн лишь крепче прижал племянника к себе, не в силах вымолвить ни слова. Внезапно белое пространство начало вибрировать. Чувства Вэй Усяня изменились. Лёгкое тепло беседки сменилось сырым, липким холодом. Заклинатели почувствовали, как по коже пробежал мороз, а в носу появился запах гнили и застоявшейся воды. Черные топи. Они почувствовали, как Вэй Ин поудобнее перехватил флягу, как проверил тяжёлый кожаный мешочек с талисманами. Его то решимость, смешанная с первым, ещё детским трепетом перед настоящей опасностью, передалась каждому. Это было начало его первой официальной охоты. Первой крови. И теперь каждый в зале чувствовал, как рука тринадцатилетнего Вэй Ина ложится на рукоять «Суйбяня» — меча, который в этом воспоминании ещё не знал, что такое убивать людей.

***

Черные топи оправдывали своё название с пугающей точностью. Туман здесь не стелился по воде, а висел тяжёлым, вонючим саваном, в котором вязли и свет фонарей, и звуки молитв. Запах гнили и застоявшейся крови щекотал ноздри, а хлюпанье тины под килями лодок казалось шёпотом тысячи утопленников. Вэй Усянь стоял на носу, сжимая рукоять Суйбяня. Его сердце колотилось в ритме тревожного набата. Внезапно лес мёртвых деревьев впереди вздрогнул. Сначала пришёл звук. Низкий, рокочущий рык, от которого завибрировали кости. Это не было рычанием обычного зверя. В нем слышался лязг костей и сдавленный хрип существа, чьё горло давно забито землёй. — В круг! — скомандовал Джи Юнь, обнажая «Чан Хун». — Что это за твари? Из тумана выплыли очертания. Это были таньгоу — псы-демоны, но в этих болотах они выглядели как ожившие ночные кошмары. Огромные, размером с молодого быка, с клочковатой черной шерстью, сквозь которую просвечивали гниющие мышцы и ребра. Их глаза горели тусклым, ядовито-жёлтым пламенем, а из пастей, утыканных кривыми зубами в три ряда, капала вязкая, разъедающая мох слюна.

***

Состояние связи достигло своего пика: теперь они не просто видели картинку — они были заперты внутри ощущений тринадцатилетнего Вэй Усяня. Лань Ванцзи почувствовал, как его собственное дыхание перехватило. В груди Вэй Ина, прямо под его рёбрами, сердце колотилось в бешеном, рваном ритме. Это не был обычный азарт охотника. Это был ужас. Ванцзи знал о паническом страхе Вэй Усяня перед собаками, и теперь он чувствовал этот страх каждой клеточкой своего тела. Запах гнили и вид гниющих мышц таньгоу вызывали у Вэй Ина тошноту, но он сжимал рукоять «Суйбяня» так сильно, что пальцы онемели. «Он боится… он смертельно напуган, — осознал Ванцзи. — Собаки. Демонические псы. Его худший кошмар в первую же официальную охоту». Лань Чжань непроизвольно прижал к себе А-Юаня, чьи маленькие ручки задрожали. Ребёнок чувствовал через сопереживание этот липкий, холодный страх «дяди из сна», и это заставляло его сердце биться в унисон с сердцем молодого Вэй Ина. Цзян Чэн ощутил, как низкий рык существ завибрировал в его собственных костях. До него донеслось то, что Вэй Усянь никогда не показывал на плацу Пристани Лотоса: ледяной пот, стекающий по спине, и судорожное желание зажмуриться. Цзян Чэн всегда знал, что брат боится собак, но он считал это поводом для шуток. Сейчас, чувствуя, как у Вэй Ина подкашиваются ноги от одного вида этих тварей, Цзян Чэну стало тошно от самого себя. «Почему ты не сказал, что они выглядят так? — кричало в его мыслях. — Почему ты стоял на носу лодки, а не спрятался за спинами Джи Юня и Хао Тяня?» Он чувствовал решимость Вэй Ина: «Я — Первый ученик. Я не имею права бежать. Я должен защитить их». Эта жертвенность, рождённая из абсолютного ужаса, жгла Цзян Чэна сильнее, чем разъедающая слюна таньгоу. Лань Сичэнь стоял, охваченный чужим адреналином. Его ненависть столкнулась с физическим ощущением чистой, незамутнённой доблести. Он чувствовал, как Вэй Ин борется с желанием закричать, как он заставляет свои лёгкие вдыхать этот вонючий туман, чтобы не выдать слабости перед наставниками. «Ты всегда был таким… — Сичэнь сжал кулаки. — Даже в страхе ты искал способ быть героем. Почему же потом ты превратил эту силу в яд?» Сичэнь чувствовал напряжение Цзян Чэна через их связь, и это вызывало у него ещё большую горечь. Он видел, как это воспоминание выбивает почву из-под ног его возлюбленного, заставляя его снова и снова проживать боль по человеку, который «предал» их всех. Нэ Хуайсан за веером почти перестал дышать. Он чувствовал то же, что и Вэй Ин: вибрацию в костях от рыка, вонь, холод. Для него Вэй-сюн всегда был всемогущим. Узнать сейчас, через сопереживание, что его герой дрожал от страха перед этими тварями, было откровением. Хуайсан почувствовал прилив нежности и боли. Вэй Усянь всегда был просто мальчишкой, который очень старался быть храбрым ради других. Маленький Цзинь Лин в этом пространстве чувствовал только «плохих собак». Он спрятал лицо в одеждах Цзян Чэна, всхлипывая. — Дядя, эти собаки злые! Дяде на лодке страшно! Его детский голос разрезал тишину сопереживания, напоминая всем, что на экране — такой же ребёнок. Когда из тумана выплыли очертания огромных таньгоу с ядовито-жёлтыми глазами, заклинатели в зале почувствовали, как Вэй Ин сделал глубокий, дрожащий вдох. Они ощутили вкус меди во рту — он прикусил губу до крови, чтобы справиться с оцепенением. Цзинь Гуаншань недовольно морщился, пытаясь отстраниться от чужого сердцебиения. Ему было глубоко плевать на душевные терзания бастарда из Юньмэна, но артефакт заставлял его чувствовать тошноту от запаха гнили. Он искал в памяти Вэй Ина секреты его силы, а находил лишь дрожь в коленях и детскую травму. Рядом Мадам Цзинь сидела с окаменевшим лицом. Через сопереживание она почувствовала нечто, что заставило её сердце дрогнуть: отчаянное желание мальчика не разочаровать семью, которая его приютила. Она вспомнила своего сына Цзысюаня в этом возрасте и невольно сравнила их — эта параллель была болезненной. Цзинь Гуанъяо застыл не поддаваясь панике, он изучал. Он чувствовал страх Вэй Усяня как тактическую информацию. Теперь он точно знал его ахиллесову пяту. Но даже в его расчётливом уме промелькнула искра странного узнавания: он тоже знал, каково это — стоять перед сильными мира сего, сжимая рукоять оружия и пряча дрожь за маской. Нэ Миндзюэ стоял, скрестив руки на груди, его дыхание было тяжёлым. Через сопереживание он чувствовал не только страх мальчика, но и его железную волю. Миндзюэ всегда презирал трусость, но сейчас он ощущал, как Вэй Ин буквально заставляет свои мышцы повиноваться, как он переламывает свой ужас ради долга. — Хребет… — едва слышно прорычал Глава Нэ. — У этого мальчишки уже тогда был стальной хребет. Его уважение, скупое и суровое, невольно росло, вступая в конфликт с памятью о том, кем этот мальчик станет позже. Сяо Синчэнь и Сун Цзычэнь — двое идеалистов, чувствовали чистоту намерений юного Вэй Ина. Сяо Синчэнь ощущал через него светлую, почти детскую веру в то, что «Суйбянь» защитит невинных. — Он так искренен… — прошептал Сяо Синчэнь, и по его щеке скатилась слеза, вызванная чужим отчаянием. Сун Лань лишь крепче сжал рукоять меча, поражённый тем, насколько глубокой была приверженность этого ребёнка к «правильному пути», который он позже отринет. Глава Яо и Глава Ло, обычно громче всех кричавшие на советах, теперь выглядели жалко. Глава Яо бледнел, чувствуя рычание таньгоу в своих костях. Он пытался прервать связь, но ничего не выходило. — Невыносимо… — шептал Яо, вытирая пот со лба. — Почему мы должны чувствовать этот смрад? Это просто шавка из Юньмэна!

***

Для любого другого заклинателя это были просто опасные монстры. Но для Вэй Ина мир в одно мгновение сузился до размеров этих оскаленных пастей. Голод. Холод. Тёмный переулок в Илине. Огромная тень, нависшая над ним. Хруст костей, которые пёс грыз прямо перед его лицом. Боль от укусов, которые он чувствовал каждую зиму. Вэй Усянь перестал дышать. Его пальцы, только что уверенно сжимавшие меч, онемели. Суйбянь бессильно опустился, кончик ножен звякнул о дерево лодки. Зрачки мальчика сузились до размера песчинок. Он не видел тумана, не видел соратников. Он видел только их — воплощение своего самого глубокого, первобытного ужаса. — Вэй Ин! — крикнул Хао Тянь, видя, как Первый ученик застыл, словно мраморное изваяние. — Вэй Ин, очнись! Примени талисман! Но Вэй Усянь не слышал. Он видел, как самый крупный пёс, припав к земле, приготовился к прыжку. Тварь издала клокочущий рык, и этот звук окончательно сломил волю мальчика. Он не мог даже закричать. Он просто стоял, глядя в бездну жёлтых глаз, пока смерть в облике пса летела ему прямо в горло. Воздух разрезал свист стали. — Назад! — яростный крик Хао Тяня разорвал оцепенение ночи. Вместо того чтобы отступить, Хао Тянь рванулся вперёд, наперерез летящему монстру. Он понимал, что не успевает ударить мечом — только закрыть. Раздался омерзительный звук рвущейся ткани и плоти. Пёс-демон сомкнул челюсти на плече и предплечье Хао Тяня, сбивая его с ног. Заклинатель рухнул на дно лодки, его кровь — густая, горячая, пахнущая жизнью на фоне этого болота — брызнула на бледное лицо Вэй Усяня. Кровь Хао Тяня на фоне черной тины болота казалась неестественно, пугающе алой. Она толчками выходила из разорванного плеча, окрашивая фиолетовую ткань орденских одежд в тяжёлый, почти черный цвет. Джи Юнь приземлился в лодку так тяжело, что та едва не черпнула бортом затхлую воду. Его меч, «Чан Хун», всё ещё вибрировал от ярости после того, как разрубил первого пса, но взгляд заклинателя был прикован к Хао Тяню. Когда он увидел разорванную плоть и то, как безжизненно повисла рука его возлюбленного, в груди Джи Юня что-то оборвалось. — Хао Тянь! — его голос сорвался на крик, лишённый всякой наставнической строгости. Он упал на колени рядом, судорожно пытаясь зажать рану. Его руки, всегда твёрдые и уверенные, теперь крупно дрожали. — Джи… Юнь… — выдохнул Хао Тянь, бледнея на глазах. Его губы посинели, а взгляд начал мутиться. — Смотри… за Вэй Ином… Джи Юнь резко обернулся. Вэй Усянь стоял в паре шагов, нелепо сжимая свой меч. На его лице, забрызганном чужой кровью, застыла маска такого первобытного, детского ужаса, что на мгновение Джи Юня захлестнула слепая, обжигающая ярость. Был ли он зол? Да. В эту секунду он ненавидел этого мальчишку. Он ненавидел его за этот ступор, за его Суйбянь, который не защитил, за его хвалёную гениальность, которая испарилась перед лицом обычного монстра. — Ты! — прорычал Джи Юнь, и его глаза сверкнули безумным огнем. — Ты видел, что он сделал?! Он закрыл тебя! Тебя, трусливого мальчишку, который не может поднять меч на облезлую псину! Если он умрёт, Вэй Усянь… если он умрёт из-за твоего страха, я сам… Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что он увидел взгляд Вэй Ина. Мальчик не оправдывался. Он не плакал. В его глазах больше не было того шаловливого ребёнка. Там открылась черная, бездонная пустота, в которой страх перед собаками начал переплавляться во что-то гораздо более жуткое. Вэй Усянь смотрел не на Джи Юня, а на псов-демонов, которые, почуяв кровь, начали выходить из тумана со всех сторон. Их было много — целая свора, привлечённая запахом живой плоти. — Перевяжи его, — голос Вэй Усяня был тихим, но от него по спине Джи Юня пробежал холод, которого не мог дать даже болотный туман. — Используй талисман заморозки крови. И не смей отпускать его руку. — Что ты… — Джи Юнь осёкся. Вэй Усянь шагнул за борт лодки. Хлюпанье болотной жижи под его сапогами прозвучало в тишине как смертный приговор. Он не вынимал Суйбянь из ножен до последнего момента. Когда он заговорил снова, в его голосе послышался странный, пугающий резонанс: — Ты спросил вчера, какая разница, как называть сталь? — Вэй Ин медленно вытащил меч. Клинок блеснул в свете луны холодным, безжалостным серебром. — Разницы нет. Важна лишь цена, которую мы платим. Один из псов прыгнул — огромная тень с горящими глазами. Вэй Усянь даже не обернулся. Движение его руки было настолько быстрым, что глаз не успел его зафиксировать. Голова монстра отлетела в сторону, а тело рухнуло в грязь, обдав мальчика фонтаном черной жижи. Джи Юнь замер, прижимая к себе слабеющего Хао Тяня. Он увидел, как Вэй Усянь начал свой танец. Это не было похоже на изящные формы ордена Цзян, которым их учила Мадам Юй. Это была чистая, концентрированная бойня. Мальчишка двигался среди монстров, словно призрак. Он не просто убивал их — он уничтожал их с какой-то механической, ледяной эффективностью. На его лице застыла та самая «пустая улыбка», которая в будущем станет кошмаром для всей Поднебесной. Ярость Джи Юня начала сменяться ледяным осознанием. Он смотрел на спину Первого ученика и понимал: в эту минуту Вэй Усянь принёс в жертву своё детство, чтобы спасти их. Его страх никуда не ушёл — Джи Юнь видел, как вздрагивают плечи мальчика при каждом рыке, — но Вэй Ин просто перешагнул через него, превратив свой ужас в оружие. — Прости меня, — прошептал Джи Юнь, обращаясь не то к Хао Тяню, не то к мальчику впереди. Он быстро достал иглы и талисманы, принимаясь за рану Хао Тяня. Теперь он знал: пока Вэй Усянь стоит между ними и туманом, ни одна тварь не коснётся их лодки. Но он также понимал, что тот ребёнок, который смеялся сегодня утром на плацу, навсегда остался там, в тишине Пристани Лотоса. Над Черными топями разносился хруст костей и тихий, размеренный свист «Суйбяня». Вэй Усянь защищал свой новый дом так, как умел — отдавая свою душу в обмен на жизнь тех, кого любил. И в эту ночь Джи Юнь впервые по-настоящему понял, почему именно этот мальчик стал Первым учеником. Потому что для него действительно не было разницы — умереть самому или стать монстром, лишь бы те, кто ему дорог, продолжали дышать.

***

Белое пространство взорвалось калейдоскопом боли. Сотни заклинателей, запертые в сознании тринадцатилетнего Старейшины Илин, почувствовали то, что он прятал за своей улыбкой всю жизнь. Это не был просто страх перед монстрами. Через связь они ощутили голод. Настоящий, сводящий желудок судорогой голод сироты на улицах Илина. Они почувствовали снова тот самый холод, который они ощущали ещё в самом начале просмотра, когда тряпье не греет, а пальцы на ногах превращаются в ледышки. И, наконец, они почувствовали Его. Пса. Тёмную тень, хруст костей и вонь из пасти. В зале Облачных Глубин многие не выдержали — глава Яо и другие мелкие чиновники побледнели, их начало тошнить от физического ощущения укусов, которые Вэй Ин проживал заново. Лань Ванцзи захлёбывался этой болью. Он чувствовал, как в груди Вэй Ина что-то умирает, когда Хао Тянь падает, обливаясь кровью. «Это я… это из-за меня», — пульсировала в мозгу Вэй Ина мысль, и Ванцзи ощутил этот груз вины как неподъёмную скалу. Он прижал А-Юаня к себе так крепко, словно хотел закрыть его от этого видения. Малыш плакал навзрыд, не понимая, чьи это слезы — его собственные или «папины». Цзян Чэн содрогался от каждого слова Джи Юня на экране. Он сам, сотни раз, называл Вэй Усяня трусом из-за собак. Он смеялся над его криками. Теперь, чувствуя через сопереживание этот парализующий, смертный ужас, Цзян Чэн хотел вырвать себе язык. Он чувствовал горячую кровь Хао Тяня на лице Вэй Ина — она казалась обжигающей, клеймящей. «Прости… Вэй Ин, прости», — эта мысль была единственным, что осталось в его голове, пока Лань Сичэнь до боли сжимал его руку. Лань Сичэнь понимал ярость Джи Юня ведь такой же была и его собственная. Его ненависть к Вэй Усяню подпитывалась этим зрелищем: «Ты подставил тех, кто тебя любил! Из-за твоей слабости они страдали!» Но когда Вэй Ин шагнул за борт, и Сичэнь ощутил этот переход — из ужаса в Пустоту, — его обдало таким холодом, что он невольно дёрнулся. Он почувствовал, как сердце тринадцатилетнего мальчика превращается в ледяной механизм. Это было рождение монстра, но рождение через абсолютное самопожертвование. И это понимание сводило Сичэня с ума. Нэ Миндзюэ смотрел на «танец смерти» Вэй Усяня с тяжёлым уважением. Он чувствовал механическую точность каждого удара. — Он выжег в себе ребёнка, чтобы спасти их, — глухо произнёс Миндзюэ. Его пугала эта эффективность, эта «пустая улыбка», но он не мог не признать величие этого акта. Цзинь Гуанъяо замер, его расчётливый ум фиксировал каждое движение. Он чувствовал, как страх Вэй Усяня не исчез, а стал топливом. «Так вот как ты работаешь… — думал Мэн Яо. — Ты просто перешагиваешь через себя. Каждый раз». Цзинь Гуаншань недовольно хмыкнул, стараясь скрыть, как сильно у него дрожат руки от запаха болотной жижи. Мадам Цзинь отвернулась, не в силах выносить чувство «разорванного детства», которое транслировал артефакт. Из глаз Сяо Синченя скатились слёзы. Он чувствовал, как Вэй Ин отдаёт свою душу в обмен на жизнь тех, кого любил. Для идеалиста Синчэня это была самая чистая и самая страшная форма добродетели. Сун Лань стоял рядом, его лицо было серым от осознания того, какую цену заплатил этот мальчик за свой титул Первого ученика. Нэ Хуайсан больше не прятался за веером. Он смотрел, как Вэй-сюн убивает тварей, и чувствовал каждую вибрацию Суйбяня. Для него это не была бойня. Это был крик о помощи, завёрнутый в ледяную эффективность. Когда на экране Джи Юнь прошептал: «Прости меня», — весь зал ощутил эту волну раскаяния. Но самое страшное было в конце. Заклинатели почувствовали финальную мысль Вэй Ина той ночи: «Какая разница, что станет со мной? Главное, что они дышат».