Тыква

На улице уже наступила ночь, а точнее говоря — самое ее начало. Прохладный ветерок нежно ворошил волосы и усы, листву и траву, а большая белая луна висела в темно-синей, почти чёрной гуще неба, озаряя своим удивительно ярким светом все доступные ей места, подобно дневному солнцу. Очень успокаивала столь мягкая, умиротворённая ночная атмосфера. Копатыч шёл домой — спокойно и неторопливо, изредка любуясь такой непривычно большой и идеально круглой луной, с наслаждением вдыхая свежий, не сравнимый ни с чем деревенский воздух — идеально чистый, без единой примеси какой-то городской химической бурды. В прочем, он бы поторопился, чтобы поскорее попасть к себе, и шагал бы куда более быстрым шагом, только если бы не одно но — перекинутая через его плечо, пьяная тушка Гусена, которого сейчас явно лучше не беспокоить слишком резкими движениями. Чего скрывать — мужчина был не то чтобы очень зол, но все равно поругивал в мыслях своего непутёвого любовника. Ему, мягко говоря, не нравилось то, до какого состояния брюнет довёл себя алкоголем, предлагая друзьям новые и новые тосты, совсем не думая о том, как он будет чувствовать себя в дальнейшем. Как можно настолько легкомысленно относиться к своему собственному, драгоценному здоровью??? Но в то же время — огородник ужасно беспокоился за своего любимого, что и не удивительно, ведь очень его любит и не хочет, чтобы ему было плохо. Он боялся, как бы ему не стало только хуже — неважно сейчас или потом, ему никогда этого не хочется. Если сейчас тот не может даже ходить, то… что же в таком случае будет с ним в дальнейшем, а точнее говоря — хотя бы на утро? Думать об этом не хотелось. Нужно было просто отнести актёра в дом, уложить его спать и надеяться на хорошее. — Мгх… Мьех… — вдруг начал абсолютно бессвязно бормотать пьяный брюнет, беспомощно шевелясь. Рыжий приостановился лишь на мгновение, повернув к нему голову, готовясь слушать, что он скажет — хотя, что-то ему подсказывало, что ничего внятного или адекватного, — п… Птички… Копатыч всё-таки остановился, пусть все так же ненадолго. — Шо? Какие-такие птички, Гуся? — спросил он после тихого усталого вздоха, продолжая временно остановленный путь, и тут же получил объяснение. — Маленькие, круглые и… Смешные. Бегают такие, толпятся, хи-хи, — уведомил Мудрый, глупо хихикнув, точно маленький ребёнок, что увидел анекдот в весёлом детском журнале. Выждав пару секунд максимально недоумённого молчания, он добавил уж совсем ни к селу ни к городу: — и… Карыч… С шампанским своим, фу, фу! — Мотылёк, тебе это… Надо срочно прилечь, — отозвался тогда пчеловод, быстро принимая к сведению, что его любимый несёт вообще не связанную ни с чем чепуху. Ну почти, — ты уж бредишь. Вернёмся ко мне домой да спатьки уляжемси. Вздохнув ещё раз, он поправил пьяную тощую тушку на своём плече и просто продолжил идти дальше. Неприятные мысли так и лезли в голову, но тем не менее, жизнерадостный и оптимистичный Копатыч все же не сдавался и пытался внушить себе хоть что-то хорошее: даже если Гусену станет хуже, Совунья точно сможет дать ему необходимый обезбол или что-нибудь ещё. Сама Совунья, вроде, и не пила особо, так что, скорее всего, сможет завтра адекватно с ними встретиться. Если, конечно, не будет занята пьяным Карычем, Пином или Лосяшем… Но в случае чего — конечно же, Копатыч сделает все возможное, чтобы Гусену стало лучше хотя бы морально, и без труда позаботится о нем сам. Он всегда будет рядом с ним, и это самое главное. Если он хочет — он не отпустит его руки до тех пор, пока ему не полегчает, пока не пройдет это уныло-раздражающее, тягучее тупое похмелье, что нагло глушит собой все хорошее. Все, кроме нежных касаний любимого человека. — Ммм… А где я сейчас? Разве не лежу?.. — вдруг поинтересовался брюнет, кажется, даже слегка приподнимая голову. Как у него в подобном состоянии остались силы на такую сравнительно сильную эмоцию, как недоумение — загадка. — Лежишь, но на моём плече, — объяснил ему Копатыч, спокойно и даже с совсем небольшим холодом в голосе, пусть и не равнодушно. Он уже успел здорово устать, и конечно же вовсе не из-за того, что несёт своего худощавого любовника, а из-за его беспомощного пьяного бреда. Как же ему хотелось просто поскорее прийти домой, уложить растяпу спать, прикрыв его одеялом, точно маленького ребенка, и с лёгкой умиленной улыбкой смотреть, как он — ну слава тебе Господи! — наконец засыпает. Пару минут или даже чуть побольше они шли в молчании, нарушаемом лишь редким, непонятным бубнежом Гусена. Трава мягко шуршала под ногами, будто бы где-то вдалеке пели ночные птицы. Будь сейчас лето — ещё бы и трещали кузнечики, что лишь больше успокоило бы встревоженного рыжего. Но, что уже понятно — ничто не успокоит его так хорошо, как долгожданное возвращение домой. Мужчины, а точнее один мужчина с другим на плече, уже вышел на нужную тропинку. Теперь ему оставалось лишь идти по ней, никуда с неё не сходя — и он скорехонько придет, куда надо. Скорее бы уже, он ужасно устал… — К… Кытя… Китя… — вдруг опять начал мямлить Гусен, вновь беспомощно ёрзая на чужом плече. Его речь была все такой же невнятной, язык заплетался, но в то же время — вместо недоумения или того некого, странного пьяного веселья в его голосе, как когда он говорил про птичек, была даже какая-то лёгкая тревога или беспокойство, — м… Мурмурс… — Шо такое? — спросил Пчёлов, приподнимая брови. Он не останавливался, продолжая идти, уже заприметив на тёмном горизонте свою избушку, но все же не мог не обратить внимания на эту неожиданную тревогу в голосе любимого, что заставила его нервничать уже отдельно из-за этого. Ведь до этого Гусен висел спокойно. Небольшое молчание. Усталый, но такой тяжёлый, сдавленный вдох и выдох актёра, как от лёгкой боли. — Остановись… Мгфх… Пжалста… И помоги мне слезть, — его голос все слабел и слабел, будто он вот-вот потеряет сознание. Но, несмотря на это, тревоги в нём ни разу не поубавилось, и этот странный и неприятный горький контраст, будто он уже при смерти, неописуемо напрягал, — м-меня сейчас вырвет, — вдруг заявил он, бессмысленно водя худой рукой по чужой широкой пояснице, слепо сжимая ткань рубашки. Рыжеволосый мялся лишь секунду, но быстро отмер: понимая, что не должен терять время, покуда не стало слишком поздно, он как можно аккуратнее снял брюнета со своего плеча и помог ему встать на ноги. Мудрый вмиг раскашлялся, сдавленно и почти задушенно, сгибаясь пополам над невысокой желтоватой травой — невыносимо больно было смотреть на это и слышать подобные звуки, издаваемые им. Огородник наблюдал за этим, очень сильно переживая за его самочувствие, даже замерев невольно на одном месте, но, к счастью, все обошлось — мужчина смог подавить рвоту. — Уф, уф… Вроде отпустило, — больше сам себе, чем Копатычу, сказал Гусен и обессиленно сел прямо на землю, уютно размещая длинные худые ноги в траве, явно не боясь испачкать любимый костюм. Он сонно и непонятливо, но в то же время будто мечтательно вытаращился на огромную луну. Рыжий молча стоял рядом с ним, не зная, что ему ещё думать, точнее, о чём. Но одно можно сказать точно — он был очень расстроен. — Гуся, Гуся… Глупый ты какой! — укорил он, скрещивая руки на груди, смотря любовнику прямо в глаза. Тот ещё пару секунд наблюдал за луной, заворожённо и задумчиво, несмотря на своё ничего не понимающее состояние, после чего наконец перевел взгляд на любимого, — я ж переживаю за тебя! Ему точно не показалось, что именно в этот момент, когда он ругал актёра, непроглядный пьяный туман из глаз того вдруг начал медленно растворяться. Он смотрел на него, будто резко о чем-то задумавшись, его взгляд просветлел, как по команде, словно бы даже опьянение медленно отходило — хотя, конечно же, это было не так, он в любом случае не успел бы протрезветь за столь короткое время. Задумчивые, как у любопытного кота, серо-фиолетовые глаза начали слегка блестеть. Копатыч не успел сделать буквально ничего, когда Гусен вдруг разразился тихим горьким рыданием, закрывая лицо руками, как от стыда. Огородник ничего не понимал, но с каждой секундой беспокоился все больше и больше. Его сердце словно перевернулось в груди. — Мотылёк, ты… Шо такое? — спросил он, поспешно присаживаясь рядом, обнимая его за дрожащие плечи. Он очень надеялся, что не обидел его никак случайно, хотя, кажется, догадывался в чем же дело — очевидно, тому стало стыдно. Гусен захныкал, куда тише и не навзрыд, но все так же горько и жалостно, вытирая мокрые глаза кулаком, не замечая, что слегка размазал свои драгоценные тёмные тени по глазам. Неизвестно, что сейчас творилось в этой пьяной голове… — Я… Я… Пчёлка, я такой дурак! — вдруг выдал он, не больно крепко, но с противно колющим душу отчаянием хватаясь за собственные волосы. Его терзал стыд и злость на самого себя, от ужасающего осознания того, что он сделал, точнее, что сейчас происходит по его вине, — прости меня, п-пожалуйста, я… Совсем б-будто не думаю о тебе, о том, что ты чувствуешь!.. Дурак, дурак… — он ударил себя в лоб ладонью. Больше не замечая недоумённого, уже почти ошарашенного взгляда любовника, он резко прижался к его груди, с искрящей любовью, что будто окутала его неким плотным и тёплым одеялом, обнимая его вокруг талии. Продолжая хныкать и скулить, сопливо хлюпая носом, он добавил опять как-то особо не к месту: — Т-Тигриция… Носор… Отец… Ненавижу их всех… А м-мама умерла!.. Больше Гусен ничего не говорил, лишь новая волна нервной истерики накрыла беднягу, слишком резко и беспощадно для такого эмоционально чувствительного человека, как он. Копатыч, абсолютно растерянный и погрустневший, молчал некоторое время, поглаживая его по спине и давая ему проплакаться, а заодно и пытаясь придумать, что ему сказать. Ему не привыкать к этим его срывам, но тем не менее — каждый он переживает с трудом. — Гусенька… — начал пчеловод с нежностью, качая невольно головой, почти бесслышно вздыхая — самому было очень тяжело наблюдать за своим любимым человеком в таком ужасном состоянии, видеть, как он горюет и стыдится, — успокойся, пожалуйста, насчёт матушки. Я точно знаю, шо она сейчас наблюдает с небес за тобой, и очень гордится своим сыночком и его успехами. Она рада, шо ты наконец нашёл счастье в жизни, как она и желала тебе напоследок тогда, в больнице, — он легко улыбнулся, аккуратно кладя свою большую тёплую ладонь на холодную впалую щёку, и повернул его лицо к себе, чтобы взглянул ему в глаза, — за меня тоже не переживай, я не злюсь, чай, знаю, шо на самом деле ты меня очень любишь. Просто… Тебе надо держать себя в руках — не хочу, шобы тебе плохо-то было. Небольшая тишина повисла. Рыжеволосый был готов в случае чего добавить что-нибудь ещё обнадеживающее, но всё-таки очень надеялся, что его слова подбодрили брюнета. Кажется, тот задумался над услышанным — по крайней мере, он перестал всхлипывать и вообще притих. Пусть и упоминание матери заставило его вдруг отчаянно и протяжно, пусть и совсем невнятно и тихо проскулить сквозь плач, а все же слова любимого подействовали на его пьяный мозг. Он правда понял, пусть и, кажется, не ожидал этого от самого себя, как же рыжий прав. Да, он допустил ошибку, когда выпил так много, но это вовсе не означает, что он его не любит — он обожает его всем сердцем, и обоим об этом известно. Просто… Ему явно нужно быть аккуратнее в следующий раз. И его мама… Правда была бы рада — он встретил любимого человека, который готов ради него на всё. Который принимает его таким, какой он есть, все его недостатки и странности, и никогда в случае чего не высмеет и не оскорбит, а выслушает. Сделает это, какого бы морального труда ему это ни стоило. — Котёночек, с-спасибо большое… Ты прав, — наконец вывел Мудрый. Его голос был всё ещё чуть выше обычного после слез и прошедшей, слава Богу короткой истерики, но все же стал заметно мягче и спокойнее, — мне уже получше. Прости м-меня, я… Буду знать меру. Пчёлов вмиг засиял, улыбаясь до ушей. Для него нет ничего лучше, чем успокоить любимого после очередной истерики или нервного срыва — он на все готов пойти, чтобы тот чувствовал себя лучше. Какое же счастье, что теперь, когда они увиделись вживую, он может по-настоящему обнять и поцеловать его, чтобы утешить. — Обращайся, пряник ты мой худосочный, — произнёс он, целуя того в покрасневший от слёз висок. По всему его телу разлились приятным теплом волны счастья и умиления, когда он услышал под ухом тихий смешок — его любовник очень смущается, когда он называет его «пряником». Но в то же время — это единственное ласковое прозвище, которое не только безумно поднимает ему настроение и заставляет его чувствовать себя по-настоящему любимым, как и другие прозвища, но и даже веселит немного. — Гм… Что ж, пойдём дальше? — спросил Гусен со все той же смущенной улыбкой, так спокойно и относительно ровно, будто бы и не истерил чуть больше минуты назад — видать, все благодаря его актёрскому мастерству и умению, когда необходимо быстро переключиться с одной эмоции на другую. — Пойдём! Актёр встал, заметно пошатываясь, придерживая собственную голову, будто боясь что она упадёт, и с огромной охотой позволил любовнику взять его обратно на руки и вновь перекинуть через плечо. Мужчины направились дальше. Время пролетело совсем быстро, и вот — любовники наконец оказались у небольшой, но очень уютной избушки с соломенной крышей и обширным огородом. Все на том же месте стояли те самые огромные тыквы, про которые оба — что не мудрено — успели немного подзабыть, будучи в гостях. Как-то немного не до этого им было. — Ну что ж, Гусенька… Домой? — спросил Копатыч с ласковой улыбкой, радуясь тому, что достиг своей цели. Наконец-то он сможет уложить пьяного любовника спать, а потом и лечь самому, позволив себе расслабиться после тяжёлого дня — мало того, что он устал после гостей, так ещё и убирал весь день листья. Однако… Его планам не суждено было сбыться. — Постой, Патя, — остановил того Гусен, кажется, уже давно устремивший свой взгляд куда-то в небо, смотря туда, как заворожённый, — посмотри, какая луна красивая. И в-воздух… — он с наслаждением потянулся, прямо в положении лёжа на чужом плече, глубоко вдыхая этот самый воздух — ночной и прохладный, такой необычайно освежающий, — ммм… Очень приятный же. Пчёлов хотел уж было что-нибудь сказать или аккуратно возразить, намекнуть любовнику на то, что пора бы уже и в кровать, ведь он пьяный в зюзю, но… Сам не понял зачем или почему, а обратил пусть даже совсем небольшое внимание на его слова. Да уж, на улице и впрямь было очень хорошо, что нет необходимости повторять. Луна мягко окидывала землю и траву своим белоснежным светом, заставляя их удивительно ярко блестеть, тот самый прохладный ветерок нежно и будто усыпляюще дул в уши, а птицы продолжали немного лениво петь свои ночные песни. Весь этот, так называемый пейзаж, так и манил полюбоваться им ещё хоть немного, не торопясь в кровать. Гусен в очередной раз начал ёрзать на плече Копатыча, кряхтя и явно намереваясь слезть, чтобы встать рядом с ним. Поняв намёк, будто немного замечтавшийся о чем-то огородник поспешно помог встать ему на ноги, продолжая тем временем рассматривать большую полную луну, наслаждаясь волшебной атмосферой осенней ночи. Ну что за красота? Встав рядышком с любимым, актёр с улыбкой рассматривал то луну и небо, то его веснушчатое, загорелое полное лицо с густыми усами. Пьяные огоньки продолжали бодро плясать в его глазах, но в этот раз те начали вдруг искриться… Какой-то лёгкой хитрой игривостью? — Я так люблю тебя, дорогуша~ — вдруг проворковал он с нежностью, поворачиваясь к нему — так уверенно и даже резко, будто бы и не был так невыносимо пьян. Его бледные щеки, не краснеющие особо как правило даже под действием алкоголя, покрылись милым румянцем, пока он смотрел с пышущим обожанием на своего любовника. — Ой… — Копатыч не сдержал смущённого ойканья — кажется, вопреки всему, он не ожидал услышать очередное признание в любви именно сейчас. Сейчас, когда Гусен до того пьян и не собран, еле держится на ногах и несёт сплошь смешную чепуху. Видимо, великолепный пейзаж придал ему романтический настрой, а не только лишь вино не хило так ударило в голову. Только рыжеволосый собирался сказать «и я тоже», растаяв в нежной улыбке умиления с такого поведения, как брюнет положил руки на его плечи, притянул его к себе и поцеловал. Не резко, не грубо — только лишь ласково и мягко, с некой неуклюжей, пьяной любовью, что словно плавила его ничего не соображающий мозг подобно воску. Он сжал плечи мужчины, понимая лишь одно, сквозь непроглядную пелену вдруг окатившей его нежности — он немыслимо хочет показать, как же обожает его. Все переживания, вся тревога, испытанная им каких-то десять минут назад, отошли куда-то на самый-самый задний план. Пчёлов уже отвечал вовсю на поцелуй, на удивление быстро собравшись с мыслями. Он обнял мужчину за спину и слегка прикрыл глаза, стараясь действовать очень аккуратно — кажется, играла в нём все же какая-то нерешительность, не позволяя ему пока быть смелее. Умиление грело словно бы все его тело изнутри, будто он сделал глоток горячего чая в зимний морозный день, он ловко ловил все те чувства и эмоции, что вкладывал Гусен в свой поцелуй. Да так или иначе — он не мог бы не понять, не увидеть и не почувствовать, как он его любит. И с охотой принимал всю его любовь, такую бесконечную и необъятную, что непонятно, как она умещается в этом тощем теле. Ветерок был мягким и прохладным, успокаивающим нервы, слишком уютным для столь мрачного месяца, как октябрь, точнее даже самый его конец. Но тем не менее воздух вокруг мужчин вдруг словно бы нагрелся, окутывая обоих своим приятным теплом, атакуя особенно тщательно их щеки, уши и грудь — они сами и не заметили, как сладко трепещут в поцелуе их сердца. Дивные мгновения, не сравнимые по своей прелести ни с чем, вскоре кончились — мужчины отпрянули друг от друга, чувствуя, как уже слегка затуманены их головы. Лишь первую секунду Копатыч ощущал, что хочет что-то сказать — быть может, как-то мягко подшутить над пьяным и от того «романтичным» поведением Гусена, но почему-то не стал. Мудрый обворожительно улыбался, хлопая глазками, все так же не сводя с любимого полного нежности взгляда. — Копатыч… Котик, — начал он, принимая картинно задумчивый вид, благодаря чему огородник мгновенно понял — кажется, его пьяную голову только что посетила какая-то мысль. И, судя по его улыбке, внезапно ставшей лишь шире — очень интересная, — давай зайдём в эту тыкву? ~ В любое другое время эта фраза, конечно же, прозвучала бы как минимум немного странно. Но только не сейчас, когда буквально в двух шагах от них по-прежнему стояли те самые огромные тыквы, предназначенные для детей, чтобы рассказывать там страшилки. Конечно, сперва Копатыч хотел возразить, даже очень, сказав что-то вроде: «Какая тыква, мотылек, тебе спатьки пора». Но он не стал делать и этого — хотелось не спорить с Гусеном, а просто сделать то, что он хочет, чтобы он успокоился. Он сходит с ним в тыкву, пусть и непонятно зачем, а если он там уснет — просто отнесет его наконец в избушку. Недоумевая, но решив согласиться, чтобы просто покончить поскорее с этим, рыжий незаметно пожал плечами и лишь коротко кивнул мужчине в знак согласия. Брюнет так и расцвёл, явно радостный такому исходу, положил деликатно ладошку в перчатке на его плечо и неторопливо повёл по направлению к одной из тех тыкв.