(Пред)восхищение

– Нам пора, – решает Сан на середине четвертого бокала. Решает бескомпромиссно и твердо, хотя язык заплетается и подъедает слоги. За секунду до этого Сонхва, вздрогнув, выпрямляется, двигается к столу и сжимает губами трубочку коктейля, а бедрами – его ладонь. Там, под шершавой джинсой, мышцы напрягаются, вздрагивают, беспокойные ноги подаются под руку. Сан не против, кожа гудит и требует прикосновений, сжимать и гладить, целоваться глубоко и жадно, может быть, раздеться и раздеть. Просто это закончится туалетом в баре, испачканной одеждой и совестью, и ему почти не жаль (он думает: втолкнуть Сонхва в стену, содрать надоевшую джинсу и белье, подхватить под голые бедра, боже, будто бы что-то может быть лучше), но немного все же жаль. Хватит того, что официантка точно их замечает и наверняка понимает, что происходит. Пусть даже разочарование на ее лице – скорее от того, что это не ее ножку в тонких колготках Сан тискает под столом. – Такси? – невнятно бормочет Сонхва. Сан пристально смотрит на его губы вокруг трубочки, пухлые и блестящие от влаги, и покрепче сжимает его бедро. Такси – сложная концепция, нужно что-то сделать, убрать руки, достать телефон, заказать. Легкая концепция – это бедро, обтянутое резинкой чулок. Бархатная кожа, отзывчивая к поцелуям, укусам, шлепкам. – Автобус, – единственное, что ловится в калейдоскопе идей, – я тебя обниму. Сонхва поворачивается, показывая потемневшие, горящие глаза и алый пьяный румянец на щеках, скулах. – Или поцелую, – продолжает Сан, не дожидаясь, пока он начнет спорить, и двигает себя ближе, а ладонь – выше. – В такси так нельзя, мы же не хотим ломать жизнь водителю, правда. Странно, но Сонхва до сих пор в состоянии изогнуть бровь выразительно и точно. – Можно, ничего страшного, – говорит он хрипло, наклоняясь так близко, словно ему мешает музыка, но на самом деле только для того, чтобы скользнуть губами по мочке уха и шее. Нервы от его влажного рта кричат. – Расплатись, я вызову. Сан отвечает неразборчивое «ага», или ему так кажется. Кровь стучит теперь в ушах громче музыки, он хочет так, что напрягается всем телом и конвульсивно сжимает пальцы. Дергано, не до конца подчиняющейся рукой он зовет официантку, с сожалением убирает руку, находит в брошенной рядом толстовке карту и, расплатившись, допивает свой стакан большими глотками. Лёд со дна ударяется о губы, он думает: нужно будет когда-нибудь попробовать, прокатывать льдинки по Сонхва и зацеловывать холод. – Допьешь мой? – Сонхва протягивает ему бокал, направляет в рот соломинку, и он на автомате послушно отпивает, фиксируя в голове не вкус, а вязкий взгляд на своих губах. Он собирает коктейль во рту, прокатывает на языке, пару дней назад он делал то же самое, когда Сонхва спустил ему в рот и оттянул голову назад за волосы, чтобы позволить показать до того, как он сглотнет. – Умница. Умница, Санни. Да, им нужно такси. Какие-то жалкие секунды назад, было терпимо, теперь Сан ощущает отчетливо, как давят на член брифы и джинсы. Выпивка притупляет ощущения, время – чувства, так говорят, кажется. Четыре бокала, два с половиной года – он бы с этим очень сильно сейчас поспорил. Может, потому, что Сонхва нечасто расслабляется настолько, чтобы прерывисто дышать и выгибаться от ладони на своей ноге в баре, где немало народу. Или настолько, чтобы так ласково и вкрадчиво шептать «Умница». – Подождем на улице? – спрашивает Сонхва, и Сан кивает, не переспрашивая, сколько нужно ждать. Ему нужен холодный воздух, но куда больше нужна темнота и возможность прижаться, иначе он прижмется здесь, он, в общем-то, не против уложить Сонхва на стол и опуститься ртом туда, где ему и место. Он бы лег туда сам, если бы его попросили – или если бы приказали. Ему нравится эта идея. Может, нравится даже то, что на них будут смотреть. – Да, – выдыхает он, соглашаясь или с идеей ждать на улице, или с Сонхва-из-фантазии, который ласково спрашивает: «Хочешь, чтобы я тебя взял, Сан-а?» Подхватив толстовку, Сан встает. Его покачивает – не так, будто он сейчас упадет, а так, будто он сейчас взлетит, тело легкое, как перышко, кроме того места, где давяще собирается кровь, и голова кружится, смазывая цвета. Он бессмысленно подает Сонхва руку, помогая встать, хотя на самом деле, если кто-то потеряет равновесие, они упадут оба, и мажет взглядом по всему, что видит, невольно нервно облизывая губы. К черту, наверное, чулки, ему нужно тонкое кружевное белье, черные линии швов на косточках бедер, долбаный бантик на заднице на грани между невинностью и остервенелой похотью. Портупея на узкой грудной клетке, ошейник на шее, вызывающе сейчас стянутой высоким воротником. Он уже носил ошейник, и поводок, и бесчисленное число невинных чокеров, напоминающих о тех моментах, они должны, обязаны однажды поменяться. – Оденься, – как всегда, напоминает Сонхва, отнимая у него толстовку, и нарочито бережно помогает ее надеть, прикрыть длинными полами натянувшийся шов на джинсах. Только по пути ладони бегло скользят по спине, задевают бока, дразнятся и тревожат. Сан подхватывает одну из них и утаскивает Сонхва за собой на улицу так быстро, словно если они поторопятся, то поторопится и такси. На улице поздняя весна, но ветер все равно промозглый, сырой, под кожей очень горячо, а над – холодно, стыло. Вечер еще не закончился, людей достаточно, Сеул гудит и шумит, свет перемешивается в окнах, афишах и превращается в разноцветные пятна. Сан останавливается в стороне от толпы и жадно тянется в объятия. Никому нет дела до того, что он плотно притирается бедрами, запускает ладони в карманы у Сонхва на заднице и сжимает, мнет ягодицы, притягивая за них к себе ближе, вдыхает флёр парфюма и разочарованно кусает губы, жалея, что не может собрать весь вкус и запах с кожи. Если кому-то и есть, этих людей Сан видит – или чувствует, потому что лицом утыкается в куртку, – первый и последний раз в жизни, в отличие от Сонхва, а Сонхва его держит, дышит рвано и жарко в макушку, вжимается беззастенчиво и неприкрыто. – Хочу тебя, – требовательно, настойчиво шепчет Сан, словно это не очевидно. Сонхва улыбается или усмехается, горячими губами касаясь его волос, и он, как всегда, расползается. Касаться, ластиться, ласкать – вот и все, из чего состоит его подсознание. – Как хочешь? Сан жмурится до вспышек под веками, голова кружится еще сильнее, хотя ветер прочищает ее безжалостно. Он хочет остро. В его идеальном мире они всегда дома, всегда рядом, всегда раздеты. Может быть, не до конца. Ему нравится Сонхва в свободной рубашке на голое тело или в одном белье после сна, но обнаженность нравится больше, особенно в те моменты, когда он просыпается посреди ночи и привычно оглядывается на вторую половину кровати, ловит в фокус спину, или ягодицы, или выставленные из-под одеяла стопы, беззащитно розовые. Сан тяжело сглатывает. – Сильно, – он поднимает голову, заглядывает в темные, голодные глаза, и дыхание срывается в такую частоту, что он почти скулит, – просто хотя бы чтобы ты разделся. Хочу к тебе, хочу… – Он достает руки из карманов, обвивает вокруг талии и сжимает крепко. Сонхва судорожно выдыхает. – Ты такой милый, – это похвала, но похвала с видимым и ощутимым вторым дном, – хочешь, я перед тобой разденусь? До конца, сразу же, как закроем дверь? Сан судорожно кивает, несдержанно забираясь руками под куртку и сразу же под невыносимую кофту с невыносимым круглым вырезом на спине, дразнившим его еще дома. – Хорошо, – Сонхва едва ощутимо прогибается, – что ты за это для меня сделаешь? Горло, мокрое от алкоголя секунду назад, пересыхает. Из-под алкогольной пелены пробивается стыд. Внутри себя Сан может думать о чулках, о портупеях, об ошейнике, может думать, как сладко Сонхва будет сжиматься вокруг его члена даже в барном туалете, и может думать, как сильно хотел бы быть связанным и наполненным – еще раз, – но мысли, сказанные вслух, совсем другие, а «все, что захочешь» кажется плоским и пресным. Сонхва и так знает, что он сделает все. – Я уже обещал, – шепчет Сан, прижимаясь так, что шов и ширинка делают ему по-настоящему больно, – я тебя поцелую, везде, и я могу отнести тебя на кровать, и… – Ты дотерпишь до кровати? – прерывает Сонхва и, не оставив времени ответить, отстраняется, чтобы взглянуть на телефон. – Такси здесь. Пойдем? Кивнув, Сан машинально хватается за его руку и идет следом вслепую, слушая яростный стук сердца в груди и эхом отдающееся: «Ты дотерпишь?..» Можно даже не пытаться. Они могут устроиться прямо в прихожей, у закрытой двери, раздеться и просто отдрочить друг другу испачканными в слюне ладонями, быстро и сбивчиво, как в первое время, когда не существовало никакой «их» квартиры и когда идея получить права или купить машину – или просто купить машину – казалась такой заманчивой. Она все еще кажется заманчивой, идея выехать куда-нибудь далеко за город, в место, где никто почти не бывает, распахнуть двери, устроиться на заднем сидении. Или, может, Сан только оперся бы на сидение руками и подставил задницу под жадные до него руки. Глядя на такси, он думает: или на капот. Солнечным днем, чтобы ему было втройне жарко, от нагретого пластика, от рук, от наполняющего его члена. Сонхва садится первым, на ходу здороваясь, и ныряет в самую глубь салона, на сидение прямо за водительским. Это удобно. Удобнее, чем Сан себе представлял. Он садится рядом, ловит внимательный взгляд водителя в зеркало заднего вида и старательно улыбается. К черту стыд, этого человека он тоже видит первый и последний раз в жизни, и нет ничего такого в том, что он осторожно кладет голову Сонхва на плечо и обнимает одной рукой. Просто эта ладонь снова проникает под одежду, устраивается на изгибе талии, но никто этого не увидит, а почувствует только Сонхва, сжимающий губы в полумраке. – Хорошо, – шепчет Сан ему на ухо очень тихо. Машина трогается, двигатель перебивает его шепот, все в порядке. Пальцы обдает жаром кожи, мягкостью. – Хочешь, чтобы я уложил тебя сразу в прихожей? Слегка повернувшись, Сонхва прижимается лбом к его лбу. Растрепанные прядки волос щекотные, губы так близко, что спирт бьет в голову с новой силой, Сану хочется целоваться до обморока. – Ты меня? – мягко, как ребенка, спрашивает Сонхва, опуская ладонь на его колено – почти голое колено в прорезях на джинсах. Сан чувствительный в неожиданных местах и чувствительный везде по-особенному, когда пьян, и это не секрет, к счастью, не секрет, но прямо сейчас он с трудом собирает разъезжающееся сознание обратно. – А ты не так хочешь? Сонхва поглаживает его задумчиво, прикасается легко и нежно кончиками пальцев, он думает, какие эти пальцы хорошие, подходящие везде, как недостающий кусок паззла, очень нужные сейчас. Сжимает и отпускает колено, дотягивается до обратной стороны, туда, где щекотно, туда, где те же руки вчера подхватывали и держали. –Так и хочу, – шепчет Сонхва, узко улыбаясь, и Сан дергается, забываясь, светлый салон размазывается перед глазами, он порывисто съезжает ладонью с талии до ширинки и сжимает, цепляясь за молнию, не зная, собирается ли на самом деле потянуть ее вниз, упрашивая, но не слишком настойчиво и совсем не вслух: «Просто скажи «подожди». Сделай что-нибудь с этим. Сонхва откидывается на сидение, глубоко, на грани приличия, вздыхает, раздвигая ноги. Красивые, длинные ноги, которые Сан держал на плечах столько раз, что не может вспомнить каждый, хотя очень старается, каждую деталь. Это физическая необходимость – сделать с ним что-нибудь сейчас, с Сонхва, едва заметной волной толкающимся в руку. И моральный запрет, он хороший ребенок, Чхве Сан. Не настолько хороший, чтобы не отсосать Сонхва в туалете университета, но настолько хороший, чтобы не трахаться в такси при водителе, который, может, наблюдает за ними в зеркало заднего вида. Или нет. – Секунду, – предупреждает Сан бессвязно, отвлекаясь, чтобы стянуть с себя толстовку и растянуть ее по их коленям, тесно прижатым друг к другу. Сонхва не говорит ничего. В тусклом свете его лица не видно, но губы приоткрыты, дыхание сорванное, мелкое, может, недоверчивое, может, он тоже просто не верит, что это случится, что это вообще может случиться. Сан запускает руку под плотную ткань, накрывающую их обоих, и медленно, по секунде, тянет ширинку вниз, расстегивает пуговицу, путаясь в собственных пальцах. Сердце колотится от алкоголя и адреналина разом, бьется в ребра, страшно, стыдно и сладко, вот так это ощущается, возможность наконец с трудом протиснуть руку к напряженному члену под тканью белья, сдвинуть резинку трусов и прижать большой палец к головке. Сонхва опрокидывается вперед, клонит голову так, что касается подбородком груди, кажется, готовый закричать. Он кусает губы, обдирает почти, мученически жмурится, хмурится без тени провокации и спеси на лице, толкает запястье себе в рот, ему словно больно, хотя член течет смазкой на пальцы и дергается в ответ на прикосновение. Боже. Сердце бьется в пересохшем горле. Сан долго не может сглотнуть и разлепить спекшиеся губы. – Еще немного, – обещает он словами и рукой, сжимающей и разглаживающей, – я, наверное, не дам тебе раздеться, Сонхва, не хочу, это время. Я возьму тебя в спальню, ты же встанешь для меня на колени, да? Тебе будет удобно, и я сразу тобой займусь так, как тебе нужно. Тебе нужно быстро, правда, жестко? Мне отшлепать тебя сначала? Сонхва мотает головой. В дыхании слышны задыхающиеся, придушенные, еле слышные стоны, всхлипы. Сан думает, что ни о чем не думает. Только ощущает. – Сразу войти в тебя? – Он трогает головку кончиками пальцев так же легко, как трогали его коленку, на грани чувствительности. Это, конечно, не равноценный обмен, но Сонхва напросился. Напросился ведь, или это просто оправдание, потому что он всегда невыносимый? – Так не получится, или ты растягивал себя? Щеки заливает краской. Сонхва встряхивает головой еще раз. Темные пряди падают на влажный лоб и остаются в беспорядке. – Нет, – говорить становится по-настоящему тяжело, все путается и перемешивается, – нет, ты так редко это делаешь. Мог бы чаще. Мне нужно, чтобы ты делал это чаще. Для меня. – Хорошо, – неожиданно выдыхает Сонхва еле слышно, глубоко и хрипло, в пустоту. Глаза закрыты, голова запрокинута высоко, выставленная напоказ шея просится под укусы, россыпь темных засосов, не ради меток, ради легкой боли, от которой он извивается обычно. – Я запомню, – из последних сил отвечает Сан. На самом деле, может, и не запомнит. В нем было четыре легких бокала, теперь, по ощущениям, десять, двадцать. Он пьян безнадежно и безвозвратно, остатков мозга хватает, чтобы ощутить, как такси заворачивает в район, который до сих пор кажется полузнакомым. Джинсы и резинка белья давят на ладонь до онемения, влага смазывается по коже, они скоро приедут, но это же долго, и невыносимо, нестерпимо, им нужно будет закрыться дома на весь завтрашний день. Тюлений день, интровертный день, так Сонхва их называет, только Сан не выпустит его из кровати не из-за сериалов. Получится второе новоселье, а новоселье было долгим, и в конце они спали вперемешку на влажных простынях – Сан, которому всегда было достаточно, чтобы кровать была хоть условно чистой, и Сонхва, не терпящий на постели намека на грязь. Сан, который обожает обниматься до, после, во время и вместо сна, и Сонхва, который так горячо, так упрямо утверждал, что ни за что не уснет в объятиях. Но спал, крепко, как младенец, горячий и расслабленный, было неправильно – но приятно – разбудить его и взять в рот, сонного и совсем растекшегося, стонущего хрупко и тонко. Сан утыкается губами ему в плечо и скулит, стискивая зубы, давит пальцами, шепчет снова: – Еще немного, – не зная, кого пытается успокоить. Обоих, наверное. Они вымотаны. Дрожат, притираются, ерзают, глотают нетерпение. – Еще чуть-чуть, мы почти всё, почти. Такси наконец сворачивает на нужную улицу, медленно, очень медленно движется мимо домов. Скоро остановится, нужно будет отпустить, но не сейчас, пока еще можно обвернуть головку в несколько пальцев и скользить вверх-вниз, насколько позволяет теснота. Сонхва вздрагивает тяжело, предоргазменно, изгибается, почти сбрасывая с них толстовку, на это сложно не обратить внимание, и в полубреду Сан почти поворачивается к водителю. Он думает: можно сказать. Сказать: «Посмотри на него, что я должен делать, как я могу ничего не делать, просто сидеть?» Он думает: раздеть Сонхва перед кем-то, просто похвастаться, долго обводить руками красивое и чувствительное тело. Думает и тут же отказывается, он только хотел бы посмотреть со стороны, им нужно зеркало, зеркальный потолок и зеркальные стены. Машина замедляет ход. Сан убирает руку, пытается все поправить и плюет, в конце концов, им нужно только добраться до лифта и подняться на четвертый этаж, это быстро, и время позднее, район тихий, никого на улице нет. – Не застегивай, – сбивчиво просит он, – не усложняй мне работу, ладно? Сонхва все равно возится под толстовкой дергаными руками, не слишком осмысленно, не слишком сосредоточенно, он растерянный и далекий, как после порки. Сан держит его колено, просто держит, чтобы хоть за что-то уцепиться, и считает секунды. Ожидание дергает мышцы, в крови шипучка, колючее нервное нетерпение. Когда такси наконец останавливается, хочется вскрикнуть. – Спасибо, – бормочет Сан водителю перед тем, как дернуть дверь и подтолкнуть Сонхва наружу. Свежий воздух бьет в застоявшуюся, напряженную грудную клетку, приходится дышать ртом жадно, по-собачьи, толстовка забыта в руках, и голые руки обдает холодом. Дом так близко, а идти так сложно, может, потому, что они и торопятся, и цепляются друг за друга одновременно, и взгляд сам собой постоянно возвращается к расстегнутой пуговице на джинсах и задравшейся кофте. К тому, что Сонхва даже не пытается это поправить. Они поднимаются к двери подъезда, Сан негнущимися пальцами набирает код и, с трудом втолкнув себя внутрь, вызывает лифт, несколько раз умудрившись попасть мимо кнопки. Яркий электрический свет слепит глаза, он подтягивает Сонхва к себе, крепко сжимая за талию, и дышит тому в плечо, уговаривая себя, упрашивая еще немного подождать. Время кажется бесконечным. Он думает: к черту всё, все планы. Целая ночь впереди, в нее как-нибудь поместится все, что они хотели бы сделать, но не в сейчас. Сейчас ему нужно быстро и грубо, нужно больно, ему уже больно. Лифт спускается степенно и неторопливо. – Только не, – под пальцами чувствуется, как Сонхва дышит – рвано, толчки воздуха раздувают ребра, и слова тяжело проскальзывают в перерывы, – не заставляй меня ждать там, ладно? Сан-а, ладно? Он как мысли читает. Спустя столько времени это не странно – странно, что у них еще остались мысли. – Обещаю. – И это, может, самое искреннее обещание на земле. Двери лифта открываются, Сан затаскивает их обоих внутрь, пропихивает сквозь узкие створки, не в силах отпустить. – Хочу твои губы, – мягкие, приглашающе раскрытые для него, хотя еще рано, – очень, очень хочу тебя, Сонхва. Сонхва подхватывает его под бедра, тянет к себе и обнимает сильно, крепко, с ощутимым трудом выдыхает на ухо: «Я знаю, знаю, Сан-а, Сан-а», что-то спутанное, хаотичное. Хорошо, что в лифте никого не оказалось, никому не стоит это видеть – растрепанные волосы, раскрасневшиеся лица, жадные глаза, сбившееся дыхание, руки, переплетающиеся и цепляющиеся. Хорошо, что никого нет на площадке, когда они вываливаются из лифта и створки невыносимо громко гремят. – Чуть-чуть, – шепчет Сан самому себе, набирая код двери. Сонхва жмется к нему со спины, выгибаясь по контуру, нетерпеливо лезет руками даже не под футболку, а под ремень джинс, возится с пряжкой. Дверь поддается, но открываться ей некуда. Сердце подлетает к горлу, Сан выворачивается, протискивается в квартиру, и ему резко становится все равно, закрылась ли створка, что происходит внутри, что происходит вокруг. Он дергает Сонхва за собой и на себя и прижимается к губам, розовым, малиновым в тон коктейлю, стискивает углом ладони челюсть и вжимает пальцы в горячую, острую скулу, целует и кусается вперемешку, беспорядочно. Сонхва стонет громко и бесстыдно, может, так, как хотел стонать в такси, хватается за плечи, задирая рукава, ищет голую кожу, от его рук печет. Где-то там створка неохотно хлопает, и Сан дергается от единственного резкого звука посреди влажных и долгих. К черту, они все равно не смогут нацеловаться, так, чтобы было достаточно, – никогда не могли. – Сейчас, – он отстраняется, пытаясь продышаться, закрывает дверь рывком, – давай… давай… Он не может вспомнить, просто подталкивает Сонхва в глубь квартиры, почти ведет, удерживая за талию. Спальня, в отличие от них, в порядке – мягкий полумрак, заправленная кровать, светящиеся дома за блестящим окном. Сейчас, повторяется в голове. Сейчас. Сан не знает, кто кого тянет вниз, на пол, как они приземляются, ударяясь коленями и локтями, кровь шумит в голове и все застилает, он фиксирует обрывками – как прижимается к Сонхва сверху, придавливая того к полу, коленом врезается между ног, целует мокро, не слишком заботясь о том, как смешиваются их языки, важно просто соприкасаться, тереться, вылизывать и прикусывать податливую нижнюю губу. Сонхва обхватывает его руками и коленями, съезжает и впивается в шею, Сан чувствует клыки на ключицах, на шее, легкую шипящую боль от зубов и пальцев, которой быстро становится много. Вызывающе много. Сейчас. Он вырывается, это только морально сложно – выпутаться из хватки вокруг, и тянет вниз расстегнутые джинсы вместе с бельем. Сонхва выдыхает мучительно и облегченно одновременно, вздрагивает бедрами, вид у него такой, словно он уже кому-то отдавался, выебанный, истерзанный. Сан переворачивает его за бедро, кладет его слабые руки на кровать, ставит ровно так, как нужно, без усилий, жадно и долго сминая оголенные ягодицы. Он сам прогибается в спине, уронив голову в сгиб локтей, хватается за простыню, превращая кровать в беспорядок, тихо, изнывающе скулит на выдохе, совсем пошло. Одной рукой придерживая его, второй Сан тянется к тумбочке, чувствуя себя почти обманутым. Ожидания так много, слишком много для одного дня. В груди грохочет, ладони так хорошо на бедре Сонхва, а вторая не слушается, Сан что-то сбивает с тумбочки на пол в темноте, и шум почти заставляет его смеяться. Пьяно, громко, рвано, он чем-то должен взорваться. Кажется, он усмехается или хмыкает, когда льет себе на ладонь смазку, пока дыхание не застревает глубоко в горле. – Ты уверен? – Сан касается скользкими пальцами крестца. Алкоголь бьет в голову еще раз, резко, без предупреждения. Голова яростно кружится. – Уверен? – переспрашивает он прерывисто, уверенный, что, если не получит ответ, схватит эту хорошенькую, встрепанную голову за волосы и притянет к себе, он не соврал, он хочет губы Сонхва, все еще хочет, но теперь желательно внизу. – Уверен? – Да, – отвечает Сонхва, хотя больше это похоже протяжный сдавленный горловой стон, и Сан проталкивает в него палец. Джинсы приходится расстегнуть, ремень выдернуть и швырнуть рядом, черная полоса на полу вызывает желание пройтись по выставленной напоказ голой заднице, принимающей недостаточно хорошо, слишком напряженно, и одновременно слишком хорошо, вынуждая беспорядочно гладить изгиб поясницы, цепляться за плечо и говорить, говорить: – Расслабься, Сонхва, пожалуйста, выдохни, расслабься, пожалуйста, я не могу, не могу. Вытянув руки, Сонхва падает лицом в простыню, и бедра у него уже мелко дрожат, как обычно спустя долгие секунды, минуты. На задворках мыслей Сан помнит, что должен его придержать, но может только снова и снова водить всей ладонью, несгибающейся, по вздрагивающей от напряжения спине, повторяя: – Пожалуйста, Сонхва, пожалуйста. С прерывистым выдохом Сонхва расслабляется, собирая простыню в кулаках. Небрежно сдвинутая кофта сборится выше талии, долбаный круг на спине сбился, на загривке над воротником собирается влага, на бедре темное пятно синяка, может быть, вчерашнего. Детали, за эти детали нужно цепляться. Не за то, как он прогибается и заставляет себя раскрываться, пытаясь перевести дыхание и царапая кровать. Не за то, что он стоит на коленях, и наверняка единственное, о чем он думает, – что ему тоже нужно подождать чуть-чуть. Чуть-чуть до того, как его трахнут. И ему это так нужно, что он помогает себя растягивать, очень послушно, очень услужливо, очень старательно, хотя стоило предпочесть быстрый секс в баре, быструю дрочку в прихожей, что угодно. Когда он дождется, когда они оба дождутся, будет мучительно, будет невозможно, хуже, чем сейчас. Сан проталкивает второй палец, сгибает оба, и у него нет сил ни застонать, ни дышать. Ему тоже нужно, нужно так мало, а время тянется медленно, кожу покалывает от нетерпения, тело требует прижаться. Он может смотреть только из-под прикрытых век, чтобы его не дергало от вида расставленных коленей на полу, послушно задранных ягодиц, его собственных мокрых пальцев, глубоко, нервно толкающихся в сокращающееся кольцо мышц. В любой другой раз он бы касался, сейчас ему кажется, одно неосторожное движение, и Сонхва кончит, и тогда придется извиняться на коленях. Кому-то из них. Может, обоим. От третьего пальца Сонхва с силой бьет кулаком по постели. Хрипит, задыхается, с выдохами глухо стонет. Этих звуков, только их одних, достаточно, чтобы захотеть кончить. Эгоистично вставить только для того, чтобы спустить внутрь. – Все хорошо, – Сан говорит, только чтобы их заглушить, чтобы Сонхва слушал его, а не стонал так болезненно, в глубокой нужде, которую нужно удовлетворить сейчас же, – подожди, подожди немного, мы сейчас. Хорошо? Сонхва быстро кивает, скорее просто трясет головой, словно пытаясь выпутаться из самого себя. Это даже не согласие, больше похоже на отчаянный протест, он подается бедрами навстречу и выгибается всем телом, округляя спину, роняет снова голову на руки, дыхание срывается и рвется. – Забей, – он хрипит, изворачиваясь бедрами, – просто забей, все, достаточно. На самом деле, нет. Нужно его переспросить, нужно успокоить, Сан вместо слов сипло всхлипывает и хватается за джинсы, чувствуя себя спринтером сразу в тысяче смыслов. Раздеть себя достаточно, смазать достаточно, на все считанные секунды, руки трясутся, горло сжимается, тело заливает пронзающей от живота до кончиков пальцев ног жаждой. Сейчас. Больше ждать точно не нужно. Больше нечего. Сан толкается внутрь небрежно, вместо попытки сгладить получается сорванный, звонкий удар по бедру, и он вскрикивает вместе с Сонхва, цепляясь трясущимися пальцами за талию. – Блядь, прости, прости, все, все, расслабься, пожалуйста, тебе больно? – Хорошо, – расплывчатым, далеким и чужим, сорванным голосом выговаривает Сонхва, – мне хорошо. Сану тоже. По-больному, вывернуто хорошо. Он находит в себе силы довести бедра до конца плавно, бережно, и только. Это уже удовлетворяет. Выбивает остатки сознания. Он наваливается сверху на выгнутую спину, раздраженно задирая кофту и свою футболку, подхватывает одной ладонью под шею, второй под талию, утыкается губами во влажную спину между выгнутых лопаток и легко покачивается, привыкая. Господи, ему правда нужно это ощущение чаще. Им обоим, наверное, потому что Сонхва вздыхает тоже удовлетворенно, почти успокоенно и несдержанно обхватывает его бедро, прижимая к себе. Они ищут равновесие кое-как, устраиваются, лишь бы прижаться теснее и крепче. – Ты так хотел? – выдыхает Сан в змеящуюся под ним линию позвоночника. Раскрыв губы, он терпеливо, без спешки, проходится по ней вверх и вниз, оставляя поцелуи и едва ощутимо прикасаясь языком, вбирая вкус, как и хотел. – Тебе правда хорошо? Хорошо, Сонхва? Он так много говорит, когда Сонхва его берет, и ему это нравится, но иногда хочется слушать, ему жизненно необходимо слышать, насколько это приятно – когда он внутри и так глубоко. Правда, может быть, он кончит сразу же, просто от слов тягучим и низким голосом: «Да, да, мне нравится, когда ты меня растягиваешь, нравится, когда ты меня берешь, мне хорошо с тобой». «Мне очень нравится». Вместо ответа Сонхва тянет его за бедро, вынуждая приподняться и раскачиваться сильнее, скулить в стиснутые зубы. Это слишком медленно и нестерпимо. Приятно. Вспышки яркого и изматывающего экстаза. Тот уровень опьянения, когда мир вертится в ярких красках мимо калейдоскопом и в груди волнение, плещущееся счастье, напряжение и энергия. Возбуждение, давящее, режущее. – Я кончу, – шепчет Сан сквозь зубы, встряхивая головой. Обычно ему нужно быстро, не всегда много, но всегда жестко, но сейчас ему достаточно, правда, достаточно. Глубоких и долгих вздохов, вязких мокрых звуков смазки, горячих мышц, сжимающих его. Он чувствительный чересчур, все кажется слишком, и он дрожит, пытаясь удержать себя на грани до грани. – Я не смогу еще, правда, но я… Сонхва шлепает его по бедру прежде, чем он успевает пообещать хоть что-то. Хлесткий, ощутимый удар ошеломляет абсолютно, это не больно, но нужно, чтобы стало больно, нужно, чтобы стало грубо, как и хотелось, нервы бьет напряжением. – Даже не думай, – шипит Сонхва, оборачиваясь через плечо, и Сан, погруженный далеко в размеренную, мучительную негу, дергается. Они обычно так не делают. Сонхва обычно так не делает и никогда не демонстрирует так отчетливо, в чем нуждается. – Просто, – он выпрямляется, стряхивает Сана с себя и, повернувшись, небрежно толкает на пол, – продержись. Потом сделаешь со мной все, что захочешь. Дыхание сбивается в ком в горле. Сан замирает на полу так же, как упал, слишком потерянный, чтобы сделать еще хоть что-то, взвинченный до пульсирующей белой пустоты в голове. Сонхва седлает его бедра, заставляя согнуть ноги в коленях, направляет член в себя, точными, беззаботными почти движениями, словно так всегда было, тысячу раз. Но так они тоже не делали. Не до этого момента. Не до сейчас. Сейчас. Сан выгибается, запрокинув голову, и вскрикивает, бессистемно скользя ладонями по всему, что попадается под руки, и просит о чем-то, просто чем-то, об облегчении: – Так хуже, так еще хуже, Сонхва, я не смогу, у меня не получится. Наклонившись, Сонхва аккуратно, бережно закрывает ему рот ладонью, и поток слов становится бессвязными, вымученными всхлипами. Сан смотрит неотрывно в обращенные к нему горящие, переполненные похотью глаза. – Но тебе же хорошо? – ласково спрашивает Сонхва, медленно поднимаясь и опускаясь. Это не вопрос. Не настоящий вопрос, по крайней мере, только поддевка, неприкрытый намек и отсылка, и Сан изгибается, вьется от возбуждения, давя в горле вскрик. – Правда? Приходится кивнуть сквозь дрожь, проходящие сквозь тело импульсы. Подумать о случайных котятах. После этого вечера, возможно, у него будет вставать на котят, смешно и ужасно. Жутко. Очень хорошо – то, что Сонхва, выпрямившись, расслабленно откидывается на его колени, ленивым движением стягивает с себя кофту и начинает двигаться. Нужно наконец закрыть глаза, хотя бы прикрыть, как раньше, чтобы себя не подстегивать. Сан не может. Не может ничего, только лежать и всматриваться в легко кружащийся полумрак. Сонхва держит ритм, который нужен только ему, точный и условно-быстрый, поднимается неохотно и с силой опускается, кусая темные, искрами блестящие губы, голова запрокинута, член пачкает смазкой сокращающиеся мышцы на животе, он бездумно вгоняет ногти Сану в кожу. У него закрыты глаза, он ничего не видит и едва ли слышит. Словно это какая-то его игра самим с собой, дрочка в одиночестве в темной комнате, с удобным ему искусственным членом, который он направляет как угодно. Сан, может, и не должен заводиться от этого так сильно – будто есть куда сильнее, – но заводится. Всхлипывает на вдохах и выдохах, бедра трясутся, слезы закипают на глазах от легкого, истязающего покалывания на животе там, где ногти его царапают, беспомощности, прокатывающегося по телу удовольствия и нарастающей отупелой цели. Ему нужно кончить, он ничего никогда так не хотел, он задыхается, он думает: достаточно протянуть руку. Обхватить всей ладонью, сильно, с нажимом, член Сонхва и несколько раз провести, этого хватит. Сонхва на краю точно так же, балансирует и оттягивает себя назад, у него чудовищное терпение и непереносимая выдержка, но нужно просто его подтолкнуть. Немного. – Пожалуйста, – умоляет Сан, вытягивая ладонь. Сонхва мокрый наощупь, господи, и сдавленно охает, падая на подставленные руки, но не перестает двигаться, отчаянно и жадно, так голодно, что у Сана переворачивается сердце и сжимается все тело. – Вот так, – он проводит пятерней по стволу, обхватывает, дрожа от того, как свободно движется рука, как гладко и скользко, – вот так, Сонхва, ты можешь… На мгновение Сонхва замирает, вжимаясь ягодицами сильно, насаживаясь до упора. Выгибается, опустив голову и обвалившись на руки. Высоко, болезненно стонет, выплескиваясь долго, тяжелыми толчками. Сан подается ему навстречу, впитывает взглядом исказившееся лицо, раскрытые губы, плотно закрытые глаза, сведенные брови, и чувствует его пенящееся, искрящееся удовольствие как свое, вбирает до капли, забываясь. Несколько секунд они не двигаются, только дышат, часто-часто, и Сан и это время тратит только на то, чтобы смотреть. Сонхва после оргазма обычно довольный, сытый, растекшийся, преувеличенно контактный. Сейчас – выпитый, опустошенный, потерянный. Он медленно опускается вперед, и Сан обнимает его, прижимает к себе очень осторожно, со всей нежностью, на которую способен. Все эти цели, въедливое возбуждение могут подождать – часы, дни, годы, в принципе, неважно. Сонхва тянется целоваться, и Сан целует размеренно, почти плача от того, как это приятно. – Ты тоже можешь, – мягко тянет Сонхва, заглядывая в глаза, и что-то перемыкает в измученной голове. Сан стискивает его руками, пачкая его же спермой, и толкается в него резко, быстро, жестко, не задумываясь, Сонхва впускает легко и расслабленно, в такого нужно вбиваться, выбить из него последнее дыхание, наполнить. Сан обхватывает его ладонью за шею, тянет к себе, вжимается губами над ключицей, целуя и кусая соленую кожу, и, когда он наконец тихо, сдавленно всхлипывает и сжимается сильно, – кончает, вскинувшись, бесконтрольно дрожа. Под глазами вспыхивает, хочется закричать, а получается только скулить, вогнав член глубоко, зафиксировавшись на том, как внутрь плещет горячая влага. Рука, стискивающая поясницу, дергается, и Сан едва осознает, что оставляет царапины на спине, целую полосу от изогнувшихся пальцев. Сонхва всхлипывает еще раз, выразительно толкаясь ему в живот, и замирает, прерывисто дыша. В отдалении, кажется, очень далеко, Сан слышит и чувствует все сквозь пелену. Все, что его заботит, – ожидание, снова и снова. Ожидание, пока схлынет оцепенение. Облегчение разрядки, выбившее его из колеи. Заходящаяся от чувствительности кожа. Вид на расползающиеся по искусанной шее метки, вынуждающие его хотеть. По крайней мере, мысленно, тело ни на что не способно. Он думает: ночь впереди. Им нужна ванна, размеренное умиротворение в воде, нужно смыть въевшееся в кости напряжение, торопливость, а после они могут продолжить. – Все в порядке? – тихо спрашивает Сонхва, осторожно соскальзывая и устраиваясь рядом. Он прижимается мягко и уютно, как перед сном, только лежат они на полу в беспорядке, цепляясь друг за друга, как цепляются за спасательный круг. – Да, – Сан поворачивается к нему, улыбаясь, и привычно забрасывает ногу на бедро, – абсолютно. Абсолютно всё.