Песнь цветочных полей

      Шэнь Цинцю в ужасе.       Внутри его хрупкого естества в благоговейном трепете дрожала душа. Казалось, он уже слышал ее ленивый треск, который отдался злорадным звоном в ушах. Не расстаться со своим завтраком ему помогла лишь мерзкая настойка, что источала удушливое зловоние, но исправно удерживала его в сознании. Шиди Му, беззаботно сидя напротив, с ласковой заботой растирал его ледяные ладони умелыми движениями и улыбался уголками губ со снисходительной нежностью. Так, словно не он парой мгновений назад отплевывался от лепестков и тернистых ветвей, потому что Шэнь Цинцю с шутливой усмешкой сказал, что у альфы чудесные руки.       Но катастрофа была даже не в этом. Она таилась, словно голодная змея, в горьких, но правдивых словах: «Шисюн, пожалуйста, успокойся и не трогай цветы. Ты — единственный из лордов, кто еще не подцепил заразу. Не смотри на меня так удивленно, не смотри так, словно ты не знал, что все горные лорды безраздельно в тебя влюблены».       Му Цинфан прикусил язык поздновато, когда роковое признание уже сорвалось с губ, застыл над ними дамокловым мечом, и очаровательный, искристый омега, который приносил им всем счастье одним лишь своим появлением, стремительно побледнел. Рассудок альфы затмевали обида и боль, вот только… Даже он не подозревал, что настолько жесток; что Шэнь Цинцю и вправду не мыслил ни о чем подобном, что не догадывался.       Стыд затопил его мгновением позже, однако, вопреки надрывающемуся голосу совести, так и не выпустил из бережной хватки чужих кистей.       — Я… могу тебе как-то помочь? — с намеком на дрожащую надежду спросил Цинцю, и голос его печально надломился в самом конце, как бы он не старался.       В удивительных ярких глазах — сверкающих малахитах — стояла пелена слез. Поразительно, насколько чувственным и ранимым он стал после рокового отклонения ци. Такой заботливый и нежный, Шэнь Цинцю совершенно не стеснялся своего статуса единственного омеги среди горных лордов, нося это звание с гордостью и статным величием. Его нежные улыбки и мягкие слова согревали не только маленьких птенчиков, — учеников — но и всех остальных в школе. Пожалуй, в том, что лорды-альфы подцепили друг за другом цветочную болезнь, не было ничего удивительного. Ведь… Разве можно было устоять перед гибким, воздушным станом и чарующей теплотой? Аромат цветущей петуньи — робкий, ненавязчивый, но очень тонкий — перестал все время горчить, благоухая желанием жить, природной любознательностью и чуткостью.       Как поразительно мог измениться человек всего за какое-то жалкое мгновение, из терновой ядовитой розы превратившись в акварельную ласковую гортензию. Му Цинфан бы и сам не поверил, если бы удивительное преображение не происходило у него на глазах. Шаг за шагом Шэнь Цинцю становился податливым, мудрым наставником, а затем и любящим омегой, готовым перегрызть любому глотку из-за своих детей. Его движения перестали нести в себе пылкую порывистость и нескрываемую хищность, настроенные на внезапную схватку, сделались гибче и плавнее, как юные побеги бамбука. Му Цинфан уже и не помнил, кто первым из благородных стойких альф упал в океан сладкой боли и светлой тоски, ища глазами знакомый силуэт среди макушек учеников.       Не мог воскресить в памяти и того, как сам поддался искушению, соблазнившись приподнятыми в улыбке уголками губ, а затем обнаружил, что горло забил кашель и ком нежных сиреневых лепестков.       — Не думаю, Цинцю, — покачал головой Му Цинфан со смирением и уже совершенно бесстрашно заправил выбившуюся из прически прядь за ухо. Погладил замершего, разбитого омегу по щеке кончиками мозолистых пальцев. Даосские боги… Как же давно он в тайне мечтал коснуться Цинцю так откровенно. В аромате лекарственных трав разливалась резкая, но приятная мята, кричащая о безграничном доверии и незамутненной нежности. Запах Му Цинфана безмолвно признавался омеге в своей любви.       — Я бы очень хотел тебя поцеловать, — с щемящей тоской признался Му Цинфан, и Шэнь Цицню обхватил поглаживающие пальцы ладонью, сжимая крепко, почти болезненно. — Шисюну не стоит так расстраиваться из-за этого, — вздохнул альфа, про себя отмечая, что пальцы у Цинцю длинные, очень красивые, но все еще ледяные от страха.       — Что, некрасивый, когда плачу? — въедливо оскалился омега, бездумно пытаясь закрыться. Представить, что все это происходило не с ним, не сейчас и не в этой Вселенной. Хотя безумно хотелось кричать, превратиться в прежнего, равнодушного воителя, с презрением и скепсисом поглядывая на дураков-альф из-за кромки веера. Вот только…       — Ты лучший, — просто ответил Му Цинфан и все же поцеловал музыкальные пальцы, коротко прижимаясь к ним теплыми губами. Губами, на которых не так давно пузырилась кровь. Из-за него — бестолкового и слепого. Из-за Шэнь Цинцю. Из-за чужака, который не должен был стать лучше прежнего владельца этого тела (пусть об этом почти никто не подозревал).       — Я должен попросить у тебя прощения за свое малодушие, но не стану. Даже не потому, что это было недостойно, а потому, что мне стало легче. Я ужасный человек, правда? — с оттенком невыразительной горечи рассмеялся Му Цинфан, и смех этот был похож на инфернальный шелест, надломленный и усталый. Так могли бы говорить призраки или мертвецы, если бы их душа ненадолго задержалась в теле; так скрипели несмазанные петли, жалуясь на несправедливость и утраченные годы.       — Нет. Конечно, нет, шиди, — с трудом выдохнул Цинцю и ощутил, как последние силы медленно, но верно принялись его покидать. Рассудок тревожно приказывал Шэнь Цинцю перестать паниковать, перестать мнить себя мировым злом, из-за которого его товарищи оказались босиком на тонком лезвии смерти, взять себя в руки, однако… что голова могла противопоставить хрупкому сердцу?       И Шэнь Цинцю выл, задыхаясь в сильных руках Му Цинфана, а затем с разбитым ошеломлением молчал, зарываясь носом в слегка вьющиеся волосы альфы. Дышал с надрывом, срываясь на недостойные, странные звуки, потому что знал на порядок лучше многих — от цветочной болезни в этом мире было лишь одно спасение. Спасение, которое Цинцю не смог бы подарить всем обреченным. Спасение, которое не давалось волшебными силами протагониста. Спасение, которого, возможно, и вовсе не существовало ни для одного из них.       Сердце омеги не могло раскрошиться на одиннадцать частей. Даже при всем старании.       Он искренне любил боевых братьев, но не так, как они того желали. Не так, чтобы вместо корней и цветов в их легких растекалась взаимность. Шэнь Цинцю в своей извращенной мере был жесток, а потому не мог судить Му Цинфана за его недостойный срыв. Поверить в подобную реальность было даже сложнее, чем осознать, что омега попал в проклятую новеллу, крутящуюся вокруг одного полудемона. И он сам приблизил жестокий, печальный конец. Стал серым кардиналом Ло Бинхэ, которого воспитывал, чтобы однажды предать. Могли ли высшие силы быть недовольны его работой, раз решили столь отвратительно всех наказать? В какой момент мир вдруг свихнулся и странным образом замкнулся в кольцо на несчастном Шэнь Цинцю, который просто не хотел умирать?..       «Как бы ты не старался, глупец, итог предрешен», — как будто намекали таинственные боги, которых Шэнь Цинцю никогда не видел, а Шан Цинхуа никогда не прописывал. Мысли о создателе этого мира после упоминания незадачливого писателя потекли стремительнее, и в омеге затеплился огонек слабой надежды. Он обязательно расспросит Шан Цинхуа немного позже, ну а пока…       Осторожный сухой поцелуй Му Цинфана опустился ему на щеку, обещая зыбкий покой.       Шэнь Цинцю не мог ничего сделать.       Вэй Цинвэй глядел на него виновато, словно маленький ребенок, которого сердобольный родитель застал за маленькой шалостью, разве что не выписывал на земле круги носком сапога, и на том спасибо. Вопреки вдумчивой натуре, аромат альфы бросился на Шэнь Цинцю голодным волком. Агрессивно окружил со всех сторон в неловкой попытке то ли защитить, то ли приказывая немедленно присвоить, вцепившись отросшими клыками в брачную железу. Невидимые пальцы жадно гладили бледного омегу по щекам и открытой шее, казалось, слегка сжимали узкие запястья, намекая — ну же! Шагни вперед и утони в объятиях этого нерешительного, но искреннего альфы! А Шэнь Цинцю хотелось плакать и кричать одновременно.       Но вместо этого он смотрел молча, с присущим ему профессиональным осуждением, как будто ждал никому ненужных, пустых оправданий. С каких пор люди должны были понести наказание за то, что неудачно влюбились? Почему столь редкая и ужасающе красивая в своей жестокости болезнь внезапно поразила Цанцюн? Почему-почему-почему?       — Шисюн Шэнь, — словно заученный текст выдавил из себя Вэй Цинвэй, однако под обжигающим взглядом стушевался и неловко затих, опустив голову так, чтобы избежать зрительного контакта. Шэнь Цинцю с трудом удержал себя от необдуманной, жестокой пощечины. Он обошел уже шесть пиков, и все шло по одному сюжету с поправкой на декорации и некоторые реакции горных лордов.       Шэнь Цинцю не простит никого из них.       Особенно Му Цинфана, который явно предупредил боевых братьев о вскрывшейся, словно гнойный нарыв, нелицеприятной правде.       Не простит и себя.       Хмельной Ци Чжин — единственный, кто ответил на отчаянную ярость Цинцю таким же стремительным гневом, выплевывая витиеватые оскорбления, требуя хотя бы одну важную причину, почему он — взрослый, ответственный альфа — не мог влюбиться и ответить за это?       «Это был мой выбор! Мой! Понимаешь, Шэнь Цинцю?! Я не обязан отчитываться перед тобой из-за своих чувств, потому что имею на это полное право. Если я захотел тихо сдохнуть где-нибудь в обнимку с очередным кувшином вина, то это только мое дело! Мне не нужна ничья жалость, в том числе — твоя! Я не стану, как эти идиоты, просить о последней милости. Мне не нужны жалкие подачки», — надрывался Ци Чжин, давя мощным ароматом горького шоколада с ненавязчивыми фруктовыми нотками рома. Его клинок беспокойно рычал в ножнах, готовый в любое мгновение услужливо прыгнуть своему владельцу в руку, если тот пожелал бы.       Впервые за долгое время Шэнь Цинцю с удивлением и даже некоторым восхищением наблюдал за сверкающими из-за гнева, непривычно синими глазами, похожими на сапфиры. У Ци Чжина был поразительно круглый, совершенно непохожий на азиатский, разрез. Чуть погодя омега отметил, что волосы у хмельного отшельника Цзуйсянь не смольные, как у большинства лордов, а темно-каштановые с редкой проседью. Со стороны это выглядело так, словно пряди слегка тронул утренний иней, кокетливо ускользая, но при этом создавая Ци Чжину вуаль, сотканную из морозной дымки. Понял, что продолговатый шрам, пересекавший выразительную переносицу альфы, совершенно его не портил, а даже придавал некого шарма; что корни, судя по всему, у Ци Чжина явно уходили далеко от истоков Поднебесной.       Осознал, что раньше Шэнь Цинцю никогда так откровенно не застывал, позабыв про всю свою ответную исповедь, он не сразу. Лишь после того, как Ци Чжин выдохся, извергнув, наконец все свои проклятия, а затем со странной, жадной горечью вгляделся в вытянувшееся лицо омеги. Хмыкнул многозначно, а затем и вовсе сорвался на хриплый, лающий смех.       — Поразительно, правда, Шэнь Цинцю? Я не мог оторвать от тебя взгляда все эти годы, а ты заметил меня только сейчас. Могу поспорить, что после искажения ты едва помнил мое лицо. Хотя бы здесь я не одинок. Однако… После этого ты правда считаешь, что имеешь хоть малейшее право утешать кого-либо из нас?.. — неожиданно серьезно, без единого намека на хмельной дурман, спросил Ци Чжин, а затем уязвленно покачал головой.       — Ты не должен был узнать об этом никогда. Вот и будь добр, сделай вид, — грубо отрезал Ци Чжин, попытался отпить вина из небольшого сосуда, однако раздраженно чертыхнулся. На дне не осталось ни капли. Досадливо поморщившись, альфа махнул рукой словно бы устало, а затем пошел прочь, не желая растягивать неприятный визит.       Шэнь Цинцю стиснул зубы тогда и быстро стер злые, униженные слезы тыльной стороной ладони.       Он, пожалуй, все же был ужасным человеком.       Не из-за нового откровения, не из-за его стойкого равнодушия, нет… Потому что ему, как и Му Цинфану, после жесткой, пристыжающей проповеди стало легче. Он никому ничего не должен. Он не обязан соответствовать чьим-либо ожиданиям, ему комфортно быть собой. И в этом нет ничего порочного. Однако, как и сказал Ци Чжин, омега тоже имел полное право чувствовать ответственность и вину, переживать и мучиться. Он тоже имел право поступать так, как пожелала его душа.       Должно быть, именно поэтому он сейчас стоял, ожидая великого чуда на пике Ваньцзянь, а не сидел в бамбуковой хижине, наигрывая мрачные мелодии на гуцине и предаваясь всем цветам душевных мук. Он в конце концов, смирился со своей незавидной участью человеческой палки, справится как-нибудь и с этим. Обязан был. Пусть радикальным способом, пусть!..       Требовался всего один поцелуй…       …который никто не желал ему подарить, осознав, что задумал Шэнь Цинцю.       Конечно, едва ли они знали, что благородно подарят омеге быструю смерть и избавят от прочих давящих страхов. В представлении Шэнь Цинцю любая смерть была предпочтительнее бесконечно долгих годов пыток, ледяных подземелий и скромного общества оголодавших крыс. Будь он хоть трижды омегой, Ло Бинхэ выберется из Бесконечной Бездны жестоким демоном, который не знает о пощаде. А если он еще и придумает, как воспользоваться вторичным полом Шэнь Цинцю в своих целях…       Думать об этом упорно не хотелось. Хватало и того, что Шэнь Цинцю уже успел себе придумать, исходя из обширных знаний канона ПГБД.       Почему-то о том, что он не сможет ни в кого влюбиться, омега упрямо не предполагал.       — Шисюн Шэнь, скажи хоть что-нибудь? — с усталым вздохом попросил Вэй Цинвэй и подавленно поглядел на застывшего омегу из-под ресниц.       — А что ты хочешь услышать? — против воли огрызнулся Шэнь Цинцю, однако почти тут же прикусил себе язык. О… Кому, как не ему знать, что хотели услышать все горные лорды из его уст? Не стоит порождать еще большую жестокость и ранить боевых товарищей своей неуместной, глупой обидой.       — Я прошу прощения, — неловко прокашлявшись, сказал Шэнь Цинцю и, не скрываясь, несильно стукнул краем веера себе по лбу. Жест был до того забавный и, в какой-то мере детский, что Вэй Цинвэй не удержался и смешливо фыркнул, вопреки общему мрачному настрою. — Это не совсем то, что я хотел сказать.       — Я знаю, шисюн. Все в порядке, — спокойно кивнул альфа и все же набрался смелости приблизиться к нахохлившемуся, как воробушек в заморозки, омеге. Раньше тот был ершистым и колючим, вздорным и жестоким, что и взглянуть на него лишний раз было жутко, а теперь… Теперь Вэй Цинвэй с трудом удерживал растущие спазмы болезненного кашля из-за дурацкого умиления.       — Я буду счастлив, если ты прогуляешься со мной по пику, — неуверенно предложил альфа и все же рискнул любезно предложить Шэнь Цинцю свой локоть, чтобы тот на него оперся. (И его не волновало, что даже этот мягкий и приятный омега мог вполне оторвать ему эту самую руку).       — Что, прощальный подарок? — снова не удержался Шэнь Цинцю, однако послушно пошел бок о бок с развеселившимся Вэй Цинвэем. — Мог бы попросить, ну, не знаю, поцелуй, например.       — Даже не пытайся, шисюн, — лукаво улыбнулся Вэй Цинвэй и шутливо подмигнул ошеломленному Шэнь Цинцю. — Если ты так уверен, что цветочная болезнь возьмет тебя следом за нами, то кому-то одному вполне может повезти, — предположил он, почему-то скосив глаза в сторону. Шэнь Цинцю нахмурился и уже открыл рот, чтобы ответить, однако взгляд его наткнулся на сиротливо оглядывающегося Юэ Цинъюаня.       — Сговорились, значит, — почти прошипел омега и, послав обоим альфам взбешенный взгляд, подумал о калеке-писателе, из-за которого страдали окружающие. Нужно было скорее выманить его с Севера, а затем поймать эту верткую мышь на его пике. В черновиках Шан Цинхуа порой находились любопытные подводные камни, так почему бы там не быть скрытому спасению, верно?       — У тебя божья коровка в волосах запуталась, — слабо улыбнулся Вэй Цинвэй, а затем осторожно вытянул из распущенных прядей круглобокий красный кружочек в черную точку. Божья коровка взволнованно шевелила маленькими лапками и усиками, пытаясь найти хотя бы какую-нибудь опору, и Шэнь Цинцю внезапно подумал, что все они сейчас как никогда похожи на это насекомое.       — Кажется, тебя уже ждет глава Юэ, — несколько расстроенно заметил Вэй Цинвэй и неоднозначно покосился на застывшего в отдалении альфу.       — Глава в состоянии подождать еще, — невольно сорвавшись на низкий, грудной рык, выдавил из себя Шэнь Цинцю. Глаза его полыхнули так, что смущенный шиди под боком судорожно подавился воздухом — то ли от щемящего восторга, то ли от проклятой цветочной болезни, которая снова дала о себе знать.       — Не будь к нему так категоричен, шисюн Шэнь, — с отзвуками усталой грусти и легкой боли сказал Вэй Цинвэй. — Ты бесконечно дорог для него, как бы сильно в прошлом ты не пытался оттолкнуть его. Я думаю… Глава Юэ вполне заслуживает шанса на полноценный разговор.       — Как и каждый из вас, — подчеркнуто сухо отрезал омега и из принципа подхватил робкого альфу под локоть повторно. — Покажешь мне свой пик, шиди Вэй? Стыдно это признавать, но я ужасно ориентируюсь везде, кроме Цинцзин и Байчжаня. Мне будет интересно все, что ты захочешь мне показать, начиная от кузниц и заканчивая скрытыми пещерами с легендарным оружием.       — Спасибо, — коротко кивнул Вэй Цинвэй, и в глазах его, больше похожих на два крупных агата, заиграли карминовые блики закатного солнца. Шэнь Цинцю грустно улыбнулся в ответ, явственно ощущая на языке мерзкую горечь, однако упорно сцепил зубы и с трудом проглотил ком, стоявший в горле.       Он обязан быть сильным, хотя бы в глазах этих замечательных, но чертовски глупых и наивных альф. Если он мог подарить каждому приятное мгновение, мог хоть как-то облегчить их боль, то он был готов сделать все, что угодно. Достаточно лишь попросить, откровенно намекнуть.       Ведь Шэнь Цинцю, несмотря ни на что, хотел бы искренне любить их всех.       Он не знал, кого на самом деле пытался в этом убедить.       …— О, так ты уже здесь.       Шан Цинхуа не выглядел слишком воодушевленным его визитом, но и подавленным при этом не был. Шэнь Цинцю оскалился зло, впервые за долгое время отпустив себя настоящего. Облако смертоносной ци окутало его, словно ветряная вуаль, делая похожим на шалого лесного духа. Изумрудный ореол торжественно мерцал, окружая статный силуэт омеги со всех сторон.       Сейчас перед усталым Шан Цинхуа, который беспардонно подпирал подбородок ладонью и смотрел на него без толики привычного истеричного ужаса, предстал разгневанный небожитель, сотканный из бархата зеленой листвы и елочных иголок. Красивый и чертовски опасный в своей жгучей ярости. В кои-то веки сбросив свою ледяную маску, что, казалось, давно срослась с истинным ликом, Шэнь Цинцю — нет, Шэнь Юань — чувствовал себя всемогущим вершителем судеб. Палачом, который безжалостно вынесет одному бездарному писателю жестокий приговор, а затем незамедлительно приведет его в действие. Особенно, если ему не понравятся ответы на заданные вопросы.       — Признаться честно, я ждал тебя немного позже, Огурец, — с незнакомой насмешливой заносчивостью заметил Шан Цинхуа, и Шэнь Юань вскинулся, как голодная рысь. Присмотрелся к потрепанному, откровенно говоря, изнеможенному виду главы Аньдин, внимательно вгляделся в расчетливо-уставшие ореховые глаза и чуть сбавил обороты. На язык просилось недоуменно-колючее: «Не хочешь представиться?» Потому что человек перед Шэнь Юанем был кем угодно, но не тем Шан Цинхуа, которого он знал.       Что-то тихонько подсказывало омеге, что злить это странное нечто, неведомо когда заползшее под кожу его нервному товарищу, было чревато не только криками и взаимными оскорблениями. Шэнь Юань невольно сощурился, пытаясь разгадать чужую суть, и плавно двинулся по кругу. Ци его чуткими гончими переливалась следом за омегой, поднимая в воздух неряшливо скинутые отчеты, которые заполонили покои Шан Цинхуа, и весьма однозначно заостряя концы. Любое неверное движение или взгляд главы Аньдин мог стать для него роковым. Не стоило давать разгневанному Шэнь Юаню хоть какой-либо повод показать, чему он научился за годы, проведенные в мире заклинателей.       Шан Цинхуа, словно ощутив обещанную угрозу, послушно застыл, чуть сгорбившись над письменным столом, однако глазами неотрывно следовал за вспыльчивым омегой, что сейчас как никогда походил на запертого тигра, наворачивающего круги по широкой клетке. Шэнь Юань дождался момента и терпеливо перетек главе Аньдин за спину, одним ловким движением вытащив из рукава припрятанный ранее короткий кинжал, а затем приставив его к горлу. Стоило отдать должное Шан Цинхуа — или кто он там на самом деле? — даже не дрогнул. Лениво покосился на холодную сталь, слабо чиркнувшую по коже, а затем смиренно вздохнул. Послушно откинул голову назад, когда Шэнь Юань невежливо склонился над ним и уткнулся кончиком носа в основании шеи, принюхиваясь.       — Ну, как успехи, бро? — с мрачной насмешкой поинтересовался Шан Цинхуа. Рука его плавно, чтобы бдительный омега мог с легкостью отслеживать его движения, перетекла к шелковистым черным волосам Шэнь Юаня, и мозолистые узловатые пальцы безропотно зарылись в распущенные пряди.       Шэнь Юань втянул носом поглубже. Так, чтобы аромат остался у него на языке и отпечатался в мозгу. Дерзкую выходку Шан Цинхуа он никак не прокомментировал, даже не пытался уйти от навязанного, но осторожного прикосновения. Все его внимание мгновенно сжалось до единственного, беззащитно подставленного горла, которое с тщательной упорностью обнюхивал Шэнь Юань, осознавая для себя кое-что важное.       О великие демоны и боги!       Шан Цинхуа — этот пугливый, льстивый хомяк, который и шагу ступить без нескольких десятков защитных амулетов не мог, оказался альфой. Непревзойденные князья, да хранится мирно их прах! Альфа. Альфа? Альфа! Серьезно?! Что за гадкая несправедливость? Почему Шэнь Юань, воскреснув в теле главного злодея, вдруг стал нежным и хрупким цветком, когда все бы отдал за сущность альфы, а этот… Этот!.. Никакой брани не хватало, чтобы выразить все то, что хотелось бы высказать возмущенному омеге. На всякий случай он проверил еще разок, нагло тычась кончиком носа в мягкую теплую кожу, однако горьковатый аромат с необычными перцово-медовыми нотками даже не думал исчезать. А тот факт, что запах Шан Цинхуа ощущался так остро и ярко мог говорить только об одном…       — У тебя чертов гон, — пораженно выдохнул Шэнь Юань и тут же отпрянул от многозначно хмыкнувшего Шан Цинхуа, почти брезгливо потер кончик носа, чтобы избавиться от гремучей смеси чужого аромата. Волосы его заструились между пальцами альфы, как агатовые нити, мягкие и приятные на ощупь.       — Если бы я был твоей системой, то начислил бы десяток баллов за догадливость и столько же за настойчивость, — едко заметил Шан Цинхуа и раздраженно зашипел, потирая горло. — Мог бы быть и поаккуратнее со своей игрушкой, бро, я все-таки не Ло Бинхэ. От вспоротого даже по нелепой случайности горла могу и умереть, — добил он на удивление зло. Придавил своим запахом в отместку за кровоточащую царапину.       Шэнь Юань ощетинился и тут же выставил кинжал перед собой, предупреждая, что готов защищаться.       — Не будь дураком, Огурец, не собираюсь я на тебя кидаться, как животное, — раздраженно отмахнулся от омеги Шан Цинхуа и принялся методично шерстить ящики в своем столе. Шэнь Юань какое-то время напряженно наблюдал за отрывистыми движениями альфы, прежде чем до него дошло, что тот судорожно искал подавители. Видимо, не так уж и легко ему давалось невозмутимое спокойствие рядом с немеченым омегой.       Следующая, более полезная и поразительная мысль пришла, когда Шан Цинхуа, тихо костеря свою забывчивость, на чем стоял свет, отыскал пару-другую пустых бутылей. Глава Аньдин был лордом, причем лордом-альфой, а все они, как выяснилось, подверглись мерзкой цветочной заразе. Следовательно… Шэнь Юань перевел задумчивый взгляд на Шан Цинхуа, чуть задержался им на подрагивающих руках и с трудом подавил в себе порыв рассмеяться.       Какая глупость! Такого просто не может быть! Кто угодно, но не братец-Самолет, который пугающе преображался в период своего горения. Само допущение того, что Шан Цинхуа мог быть влюблен в Шэнь Юаня, как все прочие, вызывал у него приступ тошноты. Это было смешно и неправильно. Так не бывало! В конце концов, этот омега даже не главный герой, а простой переселенец, который мелькал фоном для очаровательного Ло Бинхэ.       Из мыслей Шэнь Юаня вырвал оглушающий грохот — Шан Цинхуа гневно ударил ладонями по деревянному столу и… там растянулась сеть мелких трещин.       — Все еще не собираешься напасть? — ядовито уточнил Шэнь Юань и мысленно отвесил себе мощную оплеуху. Кто вот его вечно тянет за язык в опасных ситуациях, а? При всех своих умениях и преимуществах омега вряд ли мог бы отбиться без потерь от сходящего с ума альфы.       — Если не заткнешься, непременно, — грубо рыкнул Шан Цинхуа и с неожиданной силой вцепился в жалобно скрипнувшие края стола. — Я серьезно, Цинцю, ты выбрал крайне мерзкое время для разговоров по душам. Придержи свои нотации и гневные отзывы до следующего раза, — неловко попытался извиниться (?) Шан Цинхуа. Дыхание его весьма очевидно сбилось, и альфа старался дышать мелкими порциями через рот.       — Чтобы ты здесь сдох, и следующего раза не было? Не дождешься! — прорычал Шэнь Юань не менее угрожающе, и с позором пропустил момент, когда юркий Шан Цинхуа к нему внезапно подскочил. Ворот жалко скрипнул, когда альфа жестко дернул его на себя, дрожа от непривычного гнева и доли гремучего желания. Омега в его руках пах очень притягательно, и, несмотря на скверный характер, который он предпочитал показывать только при Шан Цинхуа, был невообразимо красив.       Пугаться, впрочем, Шэнь Юань себе не позволил. Наоборот, в этом отчаянном, стремительном рывке, который должен был немного сбить пыл, он разглядел для себя неплохую возможность. Прежде чем Шан Цинхуа успел вытолкнуть из себя поток ответных оскорблений, Шэнь Юань отбросил кинжал в сторону, — тот жалко звякнул в сторонке — а затем с остервенелой одержимостью впился в губы альфы. Поцелуй вышел грубым и кусачим. Шэнь Юань с победной ухмылкой напирал на Шан Цинхуа, нагло протолкнув в его жаркий рот язык и старательно вылизывая изнутри, чтобы наверняка. Никто не желал передать омеге цветочную болезнь добровольно? Что же… Теперь, когда триумфальный поцелуй сорван с совершенно неожиданных губ, это было совершенно не важно.       Словно в забытье Шэнь Юань ощутил, как альфа резво поменял их местами. В поясницу ощутимо врезался край стола, и перед глазами на мгновение все вспыхнуло искрами от боли. Шан Цинхуа с предупреждающим ворчанием притянул его чуть ближе к себе, по-хозяйски вцепившись в талию, а затем и вовсе заставил Шэнь Юаня развести ноги, прижавшись к нему крайне откровенным образом. Металлический привкус плавно оседал на языке, странно дурманя сознание, и омега слабо застонал в поцелуй. Обвил непослушными руками шею, с жадностью пройдясь ладонями по чужим крепким предплечьям. Шан Цинхуа притерся ближе, специально надавил пахом на пах, давая почувствовать, насколько сильно их странная ссора спровоцировала его, а затем немного отстранился.       Шэнь Юань судорожно вдохнул и закашлялся. Когда голова перестала кружиться от нехватки кислорода, встретился с диким взглядом Шан Цинхуа и неожиданно даже для самого себя, ласково погладил его щеку большим пальцем.       — Ты даже не знаешь, как меня на самом деле зовут, — фыркнул омега глупость, и тон его был полон удивленного смятения.       — Зато я, в отличие от всех прочих горных лордов, знаю тебя настоящего, — со слабой ухмылкой ответил Шан Цинхуа и снова коротко прижался к губам омеги. — И как же тебя зовут, Огурец?       — Шэнь Юань, — негромко фыркнул он, и со странной готовностью почувствовал, как левая рука Шан Цинхуа медленно скользнула вверх по его бедру.       — «Дух неба»? — на пробу спросил Шан Цинхуа и, когда тот отрывисто кивнул, лукаво улыбнулся. — Даже не знаю, насколько тебе подходит.       — Ах так!       Совершенно не боясь (попросту не представляя) последствий, Шэнь Юань повторно дернул на себя несопротивляющегося альфу и втянул в новый поцелуй. Чтобы закрепить результат, и лишь поэтому. Тот факт, что это было безумно приятно и вызывало трепетное волнение где-то в груди и внизу живота, играл здесь последнюю роль. Наверное, именно поэтому омега безропотно позволил подхватить себя под бедра и пересадить на более надежный стол по соседству. Шан Цинхуа с ласковым порыкиванием ласкал губами точеную шею Шэнь Юаня, а руки его беспорядочно блуждали по гибкому телу, постепенно распутывая пояс. Сначала чужой, а затем и свой.       Шэнь Юань, опьяненный неожиданным удовольствием, сделался податливым и нежным. Откровенно постанывал на любую ласку, осыпал поцелуями переносицу, лоб и щеки альфы, водил по ним музыкальными пальцами, словно пытаясь сосчитать все веснушки на лице Шан Цинхуа. Когда с него стянули верхние три слоя одеяний, омега попросту не заметил, увлеченный изучением чужого, на удивление хорошо слаженного тела. Когда исподнее скатилось по угловатым плечам, обнажая бледную кожу, Шэнь Юань предпочел прижаться ближе и подставлять изогнутые полумесяцы ключиц под собственнические метки Шан Цинхуа.       А когда шершавые подушечки подцепили кромку штанов вздрогнул и отстранился, глядя на альфу почти удивленно. Пучок вместе с короной лорда сполз ему на плечо, рассыпая часть волос густым каштановым каскадом; глаза его потемнели от причудливой смеси похоти и нежности, а на смугловатой коже груди буйным цветом распускались алые цветы — дело рук самого Шэнь Юаня.       — Ничего не хочу сказать, но ты же понимаешь, что я уже не смогу остановиться, если ты вдруг передумал? — хрипло выдохнул Шан Цинхуа и потянул штаны вниз. — Ты не успеешь дойти даже до двери, прежде чем инстинкты во мне возьмут верх, — предупредил альфа, невыносимо медленно стягивая мешающую ткань.       — Шан Цинхуа, если ты думаешь, что я немощен и не смогу от тебя отбиться, то сильно ошибаешься. Не зазнавайся. И займи себя уже чем-нибудь полезным, — с привычной колкостью сказал Шэнь Юань, и потянулся навстречу. Прикосновение горячей головки к входу он ощутил почти сразу. Вскрикнул в поцелуй одновременно болезненно и удовлетворенно, когда Шан Цинхуа одним плавным толчком вошел в него наполовину.       Короткие ногти оставили пару неглубоких, но весьма неприятных царапин на спине и плечах Шан Цинхуа, а затем он вышел из него почти весь и снова качнулся вперед. Мир кружился перед Шэнь Юанем, словно в калейдоскопе, сердце бешено стучало в груди, сгорая от сладкого, порочного удовольствия. Стоило признать, близость, которой он был лишен в прошлой жизни, оказалась даже более чем… приятной. Шэнь Юань время от времени срывался на крик, цеплялся за рычащего Шан Цинхуа, как за последний оплот, и даже пытался неловко подмахивать. Восхитительное трение внутри и снаружи быстро довело его до финала, и Шэнь Юань излился в первый раз за предстоящую долгую ночь.       — Я думал, ты будешь сгорать сначала от смущения, а потом от ужаса, — прошептал едва слышно и весьма удрученно Шан Цинхуа, когда темный полог ночи стал медленно откидываться, являя миру золотую солнечную вязь. Шэнь Юань лежал под его рукой, лениво устроив голову на плече, и даже не казался глубоко оскорбленным или несчастным.       — Не будь у тебя гона, который все-таки повлиял и на меня, так бы и было, — фыркнул Шэнь Юань, ощущая необычную негу, которая медленно разлилась по телу. Альфа лениво выводил круги на его спине, словно пытаясь своего неожиданного любовника успокоить неким подобием ласки. — Ты выглядишь неожиданно серьезным, Самолет, — выдержав определенную паузу, отметил омега. — Робости и визгов стоило ждать и с твоей стороны, — с ехидной улыбочкой добавил Шэнь Юань, на удивление, не испытывая и капли стыда, когда прижался к обнаженному горячему Шан Цинхуа посильнее.       — Я же упоминал это в книге, когда…       — Да-да, великий писатель, я помню про временную перестройку сознания, и все такое, — отмахнулся от ненужных объяснений Шэнь Юань, как от назойливо жужжащей мухи. — Просто никогда бы не подумал, что своими глазами увижу что-то столь нелогичное и… пугающее. Я посчитал, что твоим телом завладел какой-то блуждающий дух, а затем подумал, что оригинальный Шан Цинхуа завладел контролем каким-то неведомым образом, — приглушенно рассмеялся Шэнь Юань и несильно стукнул безмятежного альфу по груди.       Шан Цинхуа заворчал почти привычно, жалуясь на свою тяжкую жизнь, вечно недовольного всем Северного короля и вредного омегу под боком. Так обыденно и мило, словно не было никакой проблемы в том, что они сотворили прошлой ночью, будто не было никакой угрозы, нависшей глумливым коршуном над Цанцюн. Шэнь Юань активно ворчал в ответ, почему-то откладывая тяжелый разговор, увлеченный сначала шуточным спором, а затем новым, все еще внезапным поцелуем.       …Когда омега покинул покои Шан Цинхуа, выяснив для себя не самую лучшую правду, двенадцать пиков все еще гордо возвышались над землей, солнце, похожее на диск кованой меди, застыло в зените, лишь один альфа судорожно закашлялся кровавыми цветами, которые никогда не прописывал в своем мире, жалко хрипя. Чуть позже, сжигая алую заразу, Шан Цинхуа позволил себе надломлено рассмеяться — в груди клокотало и булькало, в горле першило до слез.       Шэнь Юань — имя все же у него чертовски красивое, утонченное, прямо как он сам, — позволил ему больше всего, однако не любил.       Альфа усмехнулся своим глупым надеждам, гадая, уж как он-то, хорошо зная дерзкий характер своего главного хейтера, умудрился попасться в эту ловушку, что захлопнулась, как венерина мухоловка. В пламени из слабеющей ци медленно тлел желтый нарцисс.       Альтернативы от цветочной болезни не существовало даже в черновиках Шан Цинхуа.