Песнь цветочных полей

      …Она явилась, словно весенняя гроза, жгучая и неумолимая в своей дикой красоте. Пик Цинцзин, обычно тихий и мирный, в одно мгновение наполнился колючим напряжением, что распространяла эта склочная, грубоватая женщина. Ученики торопились разбежаться по своим комнатам, лишь бы лишний раз не попасться леди Ци на глаза, и Шэнь Цинцю их прекрасно понимал. Вздохнул тяжко, а затем плавным движением отставил от себя пиалу с недопитым чаем, мечтая спрятаться от внезапной нарушительницы его спокойствия. В груди беспокойно кольнуло чуткое сердце, однако тут же наполнилось смятением и горечью. Как бы это смешно ни звучало, Шэнь Цинцю боялся именно этого разговора. Он старательно откладывал его в дальний ящик, избегая пика цветущих красавиц, словно адского пламени. Все, лишь бы не столкнуться взглядом с жесткой Ци Цинци — альфой, которая бы точно не стала смягчать свой удар лишь потому, что он был омегой.       В воздухе медленно, но верно разливалась густая патока чужого агрессивного аромата. Не маня, но обещая пугающие перспективы в будущем. Особенно, если Шэнь Цинцю снова попробует малодушно сбежать от цепких когтей Ци Цинци, прикрываясь через учеников делами и заданиями от главы школы. Оставалось лишь смириться и тщательно подобрать слова, пока у него еще была такая возможность.       Однако мгновения решительно ускользали от Шэнь Цинцю, словно вода сквозь пальцы, а в голове так и стоял полный штиль.       Наконец рядом с бамбуковой хижиной послышался грозный рык, тут же перешедший в изощренную угрозу, а затем неуверенное щебетание милого Ло Бинхэ, который, видимо, попытался смягчить удар, взяв часть праведного и вполне заслуженного гнева Ци Цинци на себя. Шэнь Цинцю устало улыбнулся уголком губ, а затем его тонкие двери едва не снесли с креплений. Терпкий запах граната кровожадно ворвался внутрь, опутал своими невидимыми руками небольшую комнату, а затем с ощутимой жадностью зарылся в распущенный шелк волос омеги, словно чувственный любовник.       Шэнь Цинцю украдкой поморщился. В горле неприятно горчило; чужая аура была безжалостна и немилосердно давила на плечи.       — Шимэй Ци, — с болезненной улыбкой кивнул Шэнь Цинцю, глядя на растрепанную альфу с изрядной долей настороженности. Что-то ему подсказывало, — любимый чайный сервиз все же стоило убрать подальше от вспыльчивой леди Ци, как и тихонько притаившийся в углу гуцинь, скорбные песни которого звучали на пике куда чаще, чем хотелось бы.       — Насквозь пропах Шан Цинхуа. Какая мерзость, подумать только, — Ци Цинци презрительно усмехнулась сливовыми губами, и в глазах ее — бездонных, пугающе черных, — отразилась легкая тень сожаления и брезгливости одновременно. Впрочем, разгорающиеся на дне темной радужки искры Шэнь Цинцю не мог не заметить. Воплощение чистой ярости, слепое к доводам рассудка и тихому голосу души. К нему в дом с обвинениями и упреками, алкая крови и слез, явилась самая настоящая буря.       — И как? Понравилось? Стоило того? — желчно спросила она, а затем одним пугающим рывком подскочила к вздрогнувшему Шэнь Цинцю. Нависла, словно голодный коршун, красноречиво показывая кончики выступивших от исступления клыков.       Длинные ногти мерзко скрипнули по краю стола, оставляя самые настоящие борозды, и омега ловко выхватил из рукава веер. Прижал самый кончик к истерично бьющейся жилке на шее Ци Цинци, как бы безмолвно предупреждая: он — не хрупкий цветок, а точно такое же спящее чудовище, которое никому не следовало будить.       Ци Цинци подарила Шэнь Цинцю пугающую, перекошенную на один бок улыбку, однако послушно застыла, разглядывая сощурившегося омегу с долей изрядного интереса. Тот внимательно всматривался в обезображенное гримасой лицо женщины, пытался неистово найти среди черной зависти и неудержимой злобы что-то еще, однако искомое все никак не желало находиться.       Ци Цинци целиком и полностью состояла из переливов гибкой тьмы: опасной, древней, ведомой основными инстинктами. Но даже так альфа, несомненно, была красива. Повелительница ядовитых садов Цанцюн, она как никогда сейчас походила на священную демонесу, которая решила отстаивать свои права на него — Шэнь Цинцю — как на собственность! Подумать только! Словно он был не живым человеком, а всего лишь утонченной фарфоровой статуэткой на прилавке у торговца, которую можно без зазрения совести (и прочих душевных тягот) купить!       Возможно, такой ее сделало отчаяние — сотканной из агатовых теней, подвижной и взбалмошной воительницей, готовой в любой миг сорваться на пик Аньдин, чтобы перегрызть более успешному сопернику глотку. Однако Шэнь Цинцю неизменно вспоминал прочих горных лордов, с которыми уже успел поговорить, и видел в Ци Цинци лишь слепую жажду обладать чем-то изысканным, но недоступным. И своими гадкими высказываниями, каждым своим пренебрежительным жестом альфа лишь подчеркнула, сколь плевать ей было на мнение желанного омеги.       И, как бы Шэнь Цинцю не старался, как бы не пытался отыскать в своем сердце отголосок тех светлых чувств, которые он испытывал при виде других альф, что с понуро-виноватым видом глядели на него, как на великую драгоценность, стараясь подавить в себе безмолвную нежность, он не мог. Глядя в сверкающие обсидиановым огнем глаза, омега не испытывал ни капли сожаления или сочувствия, отвергая мрачную одержимость, но не искреннюю симпатию. От этого становилось легче.       Шэнь Цинцю задумчиво склонил голову на бок и отметил, как нервно дрогнуло горло Ци Цинци под несильным, но ощутимым напором его веера. Альфа с остервенелой жадностью следила за мельчайшим его движением и все еще ждала ответа на свою вопиющую бестактность.       Было ли ей на самом деле важно услышать ответ Цинцю? Или же это играло ее задетое самолюбие? Стоило ли тешить и без этого огромное эго Ци Цинци, учитывая все обстоятельства? Все же, как бы ни был силен Шэнь Цинцю, не следовало дразнить хищного зверя, что приготовился к броску. Сонмы колких, цветистых ответов мелькали в голове омеги, словно рассыпавшиеся гадальные кости, однако из всех вариантов он стоически предпочел правду.       Грубую и одергивающую, но правду.       Правду, способную хотя бы немного отрезвить зазнавшуюся альфу.       Он поймал безумный взгляд Ци Цинци, а затем выдохнул жестко, провокационно:       — Понравилось. Цинхуа был достаточно умел и отзывчив. Но… это не твое чертово дело, ясно? — с ледяной яростью выцедил Шэнь Цинцю и не без удовольствия отметил, как застыло при его словах лицо Ци Цинци.       Новой вспышки Шэнь Цинцю ждал с замиранием сердца. Как бы он не кичился своим равнодушием, а ранить глупую альфу все равно не хотел. Хватало и того факта, что все двенадцать лордов одной ногой надежно увязли в могиле. Ци Цинци, вопреки опасениям омеги, упрямо молчала, должно быть, решив наконец взвесить свои неприятные поступки, а, может, просто собиралась ударить побольнее. Какое-то время в бамбуковой хижине стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра, который проникал сквозь распахнутую створку двери. А затем Ци Цинци внезапно запрокинула голову к потолку, как невежественная босячка, а не горная леди, а затем хрипло, надрывно захохотала.       Шэнь Цинцю против воли ощутил, как испуганно сжалось все внутри при неестественно низком звуке, задрожало словно бы болезненно и как-то понимающе. Омега попытался отмахнуться от неожиданно обуявших его сантиментов, однако ненадолго отключиться от чувств получилось только единожды, в захламленном кабинете Шан Цинхуа, под его жарким взглядом и горячими руками. Он не знал, было ли то наваждение или сказались усталость и напряжение, но сейчас думать об удивительной ночи было не время и не место. Не тогда, когда каркающий смех Ци Цинци, так же резко, как начался, перерос в раздирающий влажный кашель.       На ее ярких губах, все еще иронично изогнутых, пузырилась темная кровь. Крупные капли скапливались у самых уголков рта, а затем срывались вниз по подбородку и шее, чертя багряные дорожки. Шэнь Цинцю резко одернул веер, схватился странно дрожащими ладонями за покатые женские плечи:       — Давай, шимэй, опусти голову, ну же. Ты задохнешься так, — до щемящего ласково попросил Шэнь Цинцю, и во взгляде его, прежде обиженном и разочарованном, четко проглядывалась отчаянная мольба.       — Шимэй, пожалуйста, — срывающимся голосом уговаривал омега, мягко растирая чужие напряженные руки. Он приподнялся, пытаясь поймать бессмысленный взгляд Ци Цинци, вернуть к себе ее острое внимание, однако та предпочла рассматривать потолок.       Холодные пальцы плавно скользнули вверх, аккуратно поднялись по шее и почти невесомо обхватили щеки Ци Цинци. Большими пальцами Шэнь Цинцю погладил альфе скулы, действуя, скорее, по наитию, чем действительно зная, как вернуть ушедшую в себя альфу. Куда подевалась вся ее шальная спесь? Почему так спешно и легко улеглась разрушительная буря? Почему зачастую противная Ци Цинци так неожиданно… сломалась?       Клокочущий звук, что периодически вырывался из груди Ци Цинци вместе с сиплыми хрипами, пугал Шэнь Цинцю до умопомрачения. Прежде он никогда не видел, как цветочная болезнь брала верх над альфами, заставляя их истекать кровью и расцарапывать себе горло.       — Ци Цинци! — с нарастающей паникой воскликнул Шэнь Цинцю, силой опуская землистое лицо. Новый приступ кровавого кашля заставил альфу содрогнуться в импровизированных объятиях, а затем, словно в насмешку над шаткой психикой Цинцю, она исторгла из себя резной цветок. Тонкие алые ниточки тянулись к изящным, причудливо собранным в корзинку лепесткам, словно Ци Цинци и растение до сих пор были единым целым.       Редкая паучья лилия с неприятным чавканьем приземлилась на стол, и Шэнь Цинцю не мог оторвать от нее перепуганных глаз. Лепестки, казалось, дрожали вместе с ним, как живые, не желавшие покидать гостеприимных легких и горла породившей их альфы. На краю измученного сознания скользнула неуместная мысль, что Ци Цинци лучше остальных представляла, каков из себя Шэнь Цинцю.       Ядовито-красивый, строгий и изысканный вестник смерти. Ее неизменный спутник, молчаливый, укоряющий дирижер.       Он и сам не понял, в какой момент потянулся длинными пальцами к слипшимся между собой соцветиям, пока Ци Цинци вдруг не перехватила его ладонь на полпути. Шэнь Цинцю с трудом подавил жалобный крик, вставший поперек собственной гортани, словно рыбная кость; посмотрел на уставшую Ци Цинци полными слез глазами, в миг превратившись из хозяина положения в уязвимого, очень ранимого омегу. В того самого Шэнь Цинцю, в которого и были влюблены все альфы Цанцюн.       — Не буду спрашивать, почему именно это трусливое недоразумение, — сдавленным шепотом сказала Ци Цинци, с какой-то непривычной задумчивостью рассматривая съежившийся на воздухе ликорис.       — Я бы могла еще понять, если бы это был Лю Цингэ или чжаньмэн-шисюн, да даже Му Цинфан, но этот… Даже не хочу знать, — голос ее, пусть и был тихим, однако не утратил и толики былой гордости и силы. Ци Цинци покачала головой обреченно, взглянула на Шэнь Цинцю со знакомой недовольной ухмылкой.       — Знаешь, Шэнь Цинцю, иногда гадюкой ты нравился мне больше, — откровенно призналась альфа и снова рассмеялась, вызвав новую порцию не только кашля, но и вытянутых лепестков с жесткими стеблями. Впрочем, другой цветок — настоящее произведение гротескного искусства — так и не показался. — По крайней мере, та гадюка не стала бы смотреть на оскорбившую ее альфу… так. Ту гадюку было бы не сложно ненавидеть за ту мерзость, что скопилась у каждого из нас между ребер, не было бы стыдно испытывать к той гадюке такой ослепляющий гнев и столь жгучую ревность.       Ци Цинци говорила ровно, не позволяя в своем тоне просочиться и намеку на жалость. А когда выдохлась окончательно, грубо утерла себе рот широким рукавом ханьфу, больше размазывая багрянец по лицу. Шэнь Цинцю невольно вспомнил гневную отповедь хмельного отшельника, такую похожую, но в то же время столь различную с тем, что пыталась передать ему Ци Цинци. Он прикрыл глаза с рваным вздохом, стараясь удержать все в себе. Эта альфа бы ему не простила, выскажи он хоть малейшее сожаление, ведомый отголосками вины.       — Поцелуешь меня на прощание, Шэнь Цинцю? — с жестокой прямолинейностью спросила Ци Цинци. Не дожидаясь согласия потянулась к манящим узким губам омеги, однако послушно замерла, согрев своим дыханием, когда тот отвернулся, лишь бы не чувствовать запаха и вкуса крови.       — Я так и думала, — заметила она и выпустила захваченную в плен ладонь. С видимым бешенством сдавила пальцами паучью лилию, истекающую киноварными слезами, и, не извиняясь, покинула бамбуковую хижину чуть пошатывающейся походкой.       Шэнь Цинцю против воли закрыл лицо руками и тихо всхлипнул, не понимая, плачет ли он от облегчения, тягучего страха или раздирающей боли. Мазок от цветка у самого края стола зловеще напоминал ему, во что совсем скоро превратится его и так безрадостная жизнь.       …Юэ Цинъюань обнял его со спины, плавно обвив руками поперек груди и трогательно уткнувшись носом в ямку на ключице. Вздохнул до безумия устало, однако так ничего и не сказал, укутывая Шэнь Цинцю в свой успокаивающий аромат. Жасмин с приятными переливами морской соли заставил омегу отпустить тревогу, с которой он ждал нового собрания лордов. Ужас сковывал его с минувшего вечера, ночью Цинцю так и не смог толком сомкнуть глаз, в красках представляя, как он столкнется со всеми своими дурными альфами разом. Старший ученик обнаружил Шэнь Цинцю с первыми лучами солнца, бледным и усталым, то и дело неловко поправляющим и так идеально закрепленный гуань.       Он плохо помнил, как покинул родной пик и как миновал Радужный мост, погрязший в своих тяжких думах, а когда наконец очнулся, то понял, что застыл сломанной куклой перед дверьми торжественного зала. Судя по сплетению множества горьких ароматов, большинство лордов уже заняли свои места и дожидаются только его одного. Шэнь Цинцю отчаянно мечтал, чтобы кто-то вышел за ним и завел в зал, словно маленького ребенка, крепко держа за руку и говоря приятные нежности. Где-то глубоко внутри отчаянная гордость вопила, чтобы Шэнь Цинцю наконец взял себя в руки! Хотя бы ради репутации канонного злодея, если не ради себя.       Прикосновение главы — невесомое и ласковое — стало настоящим спасением. Шэнь Цинцю даже на миг почувствовал себя дома, в тепле и уюте, полностью защищенным и почти счастливым. Омега против воли откинул голову чуть назад и мягко боднул Юэ Цинъюаня в висок, словно большой пушистый кот. Мягко погладил его надежное кольцо рук, ощущая огромный прилив благодарности.       Странно было бы шипеть на этого замечательного, немножко рассеянного человека, когда тот дарил Шэнь Цинцю такое необходимое сейчас равновесие. Пожалуй, Юэ Цинъюань был единственным альфой, чьи чувства были очевидны с самого первого мига, когда омега только-только открыл глаза в этом мире. Он так сильно и искренне волновался за своего шиди, что совершенно не контролировал тогда аромат, да и…       Поразительная догадка пронзила Шэнь Цинцю резко, словно охотничье копье. Тело против воли напряглось в объятиях альфы, и он попытался отпрянуть, чтобы заглянуть в лицо главе.       Такая простая истина, которую Шэнь Цинцю прежде упорно не замечал, могла бы спасти хотя бы одного альфу!       Горло тут же кольнул больной смешок, и Шэнь Цинцю ощутил волну глубокого презрения к себе. Цветочная болезнь отступит, да… Корни, оплетающие легкие Юэ Цинъюаня ссохнутся вместе с цветами и листьями, а затем растворятся в токе светлой ци, вот только… Что с ним сделает горькая новость о том, что его драгоценного возлюбленного нет в живых уже чуть больше шести зим?       Желал ли омега сделаться еще и мрачным гонцом Костлявой дамы, когда уже натворил столько бед одним лишь своим появлением? Мысли судорожно метались в его голове, подобно рою разозленных ос, безжалостно жалили Шэнь Цинцю, требуя скорее принять решение. Решение, которое стало бы верным.       Но что было единственно правильным?..       — Шиди, — с очевидным намеком на тревожность позвал его Юэ Цинъюань, так и не выпустив из объятий. — Тише, все хорошо, я тебя держу, — мягко уговаривал его альфа, плавно покачивая в своих руках.       Интересно, зачем? С ним же все в порядке, так?       — Я рядом, Цинцю-шиди… Я здесь, тш-ш-ш… Успокойся, ну.       — Я не Шэнь Цинцю, — словно заведенный, шептал омега, казалось, полностью отключившись от мира. Великие демоны и небожители! Все же было так просто с самого начала! Почему он не понял сразу? Пусть и не всех, но пиковых лордов можно вылечить, банально признавшись в том, что тело их шисюна захватил чужак. Вызвать у них отторжение и дать им понять, что их колючий любимый…       — Я не Шэнь Цинцю, — в который раз повторил он и почувствовал, как его неспешно развернули к себе лицом. Юэ Цинъюань смотрел на него так нежно и понимающе, что внутри все скрутило от жгучей боли. Мозолистые ладони бережно обхватили его за щеки и слабо погладили.       — Ну что ты, шиди, — грустно улыбнулся Юэ Цинюъань, не позволяя омеге вновь утонуть в вязкой пучине собственного сознания.       — Я не Шэнь Цинцю, — упрямо поджал губы омега. Взгляд его постепенно становился все более осмысленным и твердым, а решимость распирала грудь. — И никогда им не был, я… — длинные пальцы Юэ Цинъюаня осторожно накрыли его узкие губы, не позволяя роковому признанию наконец сорваться и выйти в свет.       — Тише, шиди. Я знаю, — обескураживающе просто сказал глава, и Шэнь Цинцю наконец замер в его руках напуганной птицей, растерянной и больной. Вся отвага испарилась также стремительно, как и появилась; будто лопнула в один момент, как мыльный пузырь.       — На самом деле, все знают, шиди… Абсолютно все. Сяо Цзю, лорд Шэнь, о котором ты говоришь, никогда не был омегой.       Откровение, внезапное, а оттого еще более пугающе, захлестнуло Шэнь Цинцю — Шэнь Юаня — с головой. В каком смысле — не был омегой?! В висках противно бил набат, мир вокруг стал расплываться подозрительными цветными пятнами, словно в калейдоскопе, а ноги в один момент сделались слабыми. Наверное, если бы глава Юэ не удерживал его сейчас, Шэнь Цинцю бы отнюдь не изящно осел на землю. Омега растерянно и вместе с тем внимательно вглядывался в чуточку осунувшееся лицо Юэ Цинъюаня, ища в нем хотя бы каплю лжи, однако не мог найти желаемого. В удивительно светлых глазах он видел лишь бесконечную чуткость и готовность помочь.       — Как же так? — обессиленно пробормотал себе под нос Шэнь Цинцю, мечтая иронично расхохотаться, а затем грозно ворваться в зал и посмотреть в шальные глаза Шан Цинхуа, чтобы его когда-нибудь затоптал лунный питон-носорог! Жизни незадачливого писателя ничего не будет угрожать, — бдительные и сильные лорды, если что не позволят иступленному Шэнь Цинцю убить его.       — Я бы не хотел заводить этот сложный разговор перед собранием, — честно признался Юэ Цинъюань, ненавязчиво подталкивая омегу к массивным дверям. — Если шиди не против, мы могли бы обсудить все интересующие его моменты наедине, на Цюндин. Прости мне мою жадность, но я бы не хотел, чтобы остальные лорды слышали хотя бы малость из всего, что ты можешь мне рассказать. Для этого я слишком эгоистичен и ревнив.       «…Тихое чудовище, лениво дремлющее на глубине моей души в любой миг может проснуться, и тогда Сюаньсу впервые споет панихиду», — отчетливо расслышал Шэнь Цинцю жесткое, невысказанное, пугающее лишь отчасти.       Омега послушно позволил ввести себя в зал собраний, почти не чувствуя на себе множество встревоженных взглядов, опустился по правую руку от главы и даже взял заледеневшими пальцами пиалу с горячим успокаивающим отваром. Отпивал мелкими глотками, незаметно для себя таскал из любезно подставленной тарелочки сладости и проглатывал их, почти не чувствуя вкуса. В какой-то миг ему под руки попался ворох чистых листов, а затем вокруг Шэнь Цинцю принялась выстраиваться целая армия небольших фигурок.       Крохотная лягушка ловко ускакала от своего создателя, стоило только неаккуратно нажать пальцем ей на спинку, и попала аккурат в вскинувшегося неловко Лю Цингэ. Тот словил земноводное в полете одной рукой, а затем недоуменно посмотрел на Шэнь Цинцю. Дернул уголком губ и нахмурился, однако внезапный подарок отставил аккуратно, стараясь не помять.       Следом под тонкими пальцами Шэнь Цинцю соткалась змея-измерительница с раздутым капюшоном и изогнутым хвостом, которую с улыбкой тихонько утащил себе уже глава Юэ. Беспокойство с его взгляда так и не ушло, однако он не решался прерывать любопытного занятия Шэнь Цинцю, и продолжал уверенно вести собрание. Многие альфы в этот раз старались как можно скорее завершить свои доклады, чтобы продолжить наблюдать за необычным искусством милого омеги.       Му Цинфан с легкой улыбкой заправил себе за ухо кокетливый цветок, листья которого были так поразительно скручены между собой, словно и вправду были живыми. Кудрявые локоны строптиво выбились из прически и с большим удовольствием обхватили бумажное творение в свой воздушный плен. За невольный подарок альфа подлил еще чаю в пиалу Шэнь Цинцю и подсунул под руку нежнейшую яичную корзинку, которую тот тут же уничтожил.       Так, под мерный гул голосов, пиковые лорды по очереди разбирали себе поразительные презенты, передавая их друг другу, как самое большое сокровище в Поднебесной. Ци Цинци не без недовольного фырканья получила небольшого зайчика с задорно вздернутыми ушами. Впрочем, вредная альфа не преминула бросить победный взгляд в сторону хмыкнувшего Шан Цинхуа, а затем зачаровала свою фигурку с помощью какой-то замысловатой печати, сделав ту надежной и плотной.       Вэй Цинвэй с любопытством вертел в руках длинношеего дракона с крохотными крыльями и поглядывал на сосредоточенного Шэнь Цинцю со слабым намеком на озорство. Действительно… Мало кто прежде видел утонченного, всегда собранного омегу таким… Домашним, таким по-человечески слабым, занявшим руки интересным увлечением, лишь бы не позволить тягостным мыслям заполонить все свое существо. Все они прекрасно понимали, как неловко и тяжело ему будет находиться со всеми ними разом в одном помещении.       Хмельной отшельник — Ци Чжин — отнюдь не символично получил резную бабочку с нежными крылышками, и теперь смотрел на почти боевой трофей рассеянно. Крутил ее осторожно между пальцев, чтобы не испортить ни одного изгиба, и даже кувшин с пряным вином отставил в сторону. Должно быть, думал, куда можно подобное украшение гармонично вплести.       Стопка листов значительно проредилась с начала собрания, собственно, как и идеи Шэнь Цинцю, судя по тому, как задумчиво он перебирал последние парочку, словно вспоминая, каких существ он еще не успел сделать. Фигурка пока не досталась лишь Шан Цинхуа, однако тот, вопреки ожиданиям многих, совершенно не выглядел расстроенным или предвкушающим. Лорд Аньдин уверенно вел протокол, почти не обращая внимания на счастливый хаос, который учудили влюбленные альфы, а когда пауза стала затягиваться, поднял глаза на Шэнь Цинцю.       В тот миг, должно быть, его обуяло странное злорадство или, может, взыграло проклятое самолюбие, ведь, если спросить у Шан Цинхуа, чем он думал в тот момент, не мог бы сказать даже он сам. Он просто лениво покосился на раздутую от гордости Ци Цинци, что пыталась задавить его своим мнимым превосходством, и решился. Все равно абсолютно все лорды знали, что омега их сердца — одного огромного прежде, а теперь неровно разбитого на одиннадцать осколков, — никогда не был Шэнь Цинцю на самом деле.       — А-Юань, я хочу журавлика, — просто выдохнул Шан Цинхуа и не без скрытого довольства отметил, что омега немного ожил.       — Точно, журавликов еще не было, — негромко ответил Шэнь Цинцю и принялся за работу, тем самым только подтвердив все догадки мигом окаменевших пиковых лордов. — Тысячу не сделаю, обойдешься одним, — фыркнул он вдогонку почти снисходительно, и губы Шан Цинхуа тронула торжествующая улыбка.       — Как скажешь.       Прежде вероятность того, что сильнейшие альфы заклинательского мира объединятся и попытаются снести Шан Цинхуа голову, по его прикидкам, равнялись всего лишь пятидесяти процентам, однако сейчас, казалось, уверенно взлетели за сотню, а то и всю тысячу. Однако, глядя на уже третьего журавлика, которыми степенно окружал себя Шэнь Юань, Шан Цинхуа не чувствовал и доли былого ужаса.       Пронизывающий, звериный взгляд главы Юэ Шан Цинхуа отчетливо ощущал даже через несколько человек, однако не мог даже притвориться, что раскаивается в своем поступке. Альфа улыбнулся ему почти невинно, а затем, когда собрание плавно подошло к концу, без зазрения совести получил десяток журавликов прямиком из рук все еще немного заторможенного омеги.

***

      Чай, который ему подсунули во время собрания, явно был не простым. Жаль, что Шэнь Цинцю понял это довольно поздно, успев успешно выпить одну пиалу, а затем полностью потерял контроль над собой. Зал собраний внезапно показался ему самым спокойным и подходящим местом, чтобы немного подумать и расслабиться. Прежде, в той самой далекой жизни, из которой его вырвала подозрительно долго молчавшая система, он часто складывал оригами. Помнится, у него даже целое пособие было, которое ему подарила в шутку на один из праздников проказница-сестра.       Кто же знал, что он проникнется?..       Кроме того, кто знал, что от коварного напитка внезапно проснется мышечная память, а мысли потекут ленивой рекой, отключая напрочь все предостерегающие механизмы? Еще и дурацкий Самолет с его внезапными фокусами не добавляли Шэнь Цинцю здравомыслия, а вот ярости и желания-таки приложить его чем-нибудь тяжелым — вполне. Назвать его настоящим именем при всех! От звериного рыка он удержался лишь чудом.       Еще и все собрание прошло совершенно мимо Шэнь Цинцю. Они должны были обсудить конференцию Союза Бессмертных, скорее всего, так и было, однако омега не слышал ровным счетом ничего. Шэнь Цинцю сжал веер сильнее обычного, и деревянные дощечки жалобно скрипнули в его руках. Протест получился довольно громким и немного отвлек Шэнь Цинцю от угнетающей злости. Зал уже наполовину опустел, остатки горных лордов понемногу стекались к выходу и лишь глава Юэ застыл подле него терпеливой тенью. Рука его уверенно покоилась на спинке стула Шэнь Цинцю, как бы показывая окружающим, что у альфы есть личный разговор, прервать который сегодня не позволено никому.       Лю Цингэ ненадолго задержался у самых дверей, обернулся на Шэнь Цинцю через плечо, словно сомневаясь, стоило ли оставлять его наедине с главой, но, получив слабый кивок со стороны омеги, все же вышел прочь. В груди слабо вспыхнула маленькая теплая искра от столь неприкрытой заботы, однако тут же потухла, заглушенная облегченным вздохом над головой Шэнь Цинцю.       — Довольно гуманно напоить меня дурманом, глава Юэ, — с дерзким укором подчеркнул он и поднял совершенно ясный взгляд на потупившегося Юэ Цинъюаня. За выходку на собрании, помимо прочего, колол тонкой иглой стыд. — Выставить меня неразумным ребенком было очень кстати, да, — мстительно добавил Шэнь Цинцю, абсолютно не чуя раскаяния от своего гадкого тона.       — Шиди…       — Пожалуйста, помолчи, чжаньмэн-шисюн. Я зол и могу наговорить… лишнего, — Шэнь Цинцю тут же вскинул руку, сцеживая слова сквозь плотно стиснутые зубы. — Это было довольно подло и низко. Надеюсь, вы понимаете это. Вы все, — насмешливо закончил он, не удержавшись.       — Тогда… Предлагаю несколько отсрочить неизбежное. Мы виноваты перед тобой, признаю, — с привычной покорностью кивнул глава Юэ, не удержался и все же погладил искрящегося недовольством Шэнь Цинцю по щеке костяшками пальцев. Стоило только позволить одному из них вольность — мгновенно забыли о всяких приличиях, опасно балансируя на грани.       Шэнь Цинцю поднялся молча и двинулся прочь, с трудом удерживаясь от того, чтобы не разгромить зал собраний при помощи меча и жалящей каналы ци. Сюя недовольно дрожал в ножнах, под стать своему чарующему господину, обещая расправу всякому, кто посмел бы сейчас его задержать.